Чжуан-цзы

ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ

 

Глава IV

СРЕДИ ЛЮДЕЙ [i]

 

Янь Хой пришел к Конфуцию и попросил разрешения уехать.

— Куда же ты направляешься? — спросил Конфуций.

— Я еду в царство Вэй, — ответил Янь Хой.

— А что ты будешь там делать?

— Я слышал, что правитель Вэй молод летами и без­рассуден в поступках. Он не заботится о благе государства и не замечает своих промахов. Столь низко ценит он человеческую жизнь, что в его владениях громоздятся горы трупов, а люди доведены до отчаяния. Я помню, учитель, ваши слова: “Не беспокойтесь о тех царствах, где есть порядок. Идите туда, где порядка нет. У ворот дома, где живет доктор, много больных”. Я хочу как-нибудь приме­нить на деле то, чему вы меня учили, и навести порядок в том несчастном царстве.

Ах, вот как! — отозвался Конфуций. — Боюсь, ты спешишь навстречу собственной гибели. Великий Путь не терпит смятения, ибо, когда умы наши охвачены смяте­нием, истина дробится, а когда истина раздроблена, люди охвачены тревогой, если же ты не можешь одолеть тревогу в своей душе, ты никогда не станешь свободным. Совер­шенные люди древности учили других лишь тому, в чем сами находили прочную опору.

И пока ты сам не нашел такую опору в себе, как мо­жешь ты браться за воспитание надменного владыки? Да и понимаешь ли ты, что источник нашей власти над людьми есть также подлинный исток нашего знания? Власть над людьми находит выражение в славе, знание же рождается из соперничества. “Приобрести имя” — значит победить в борьбе, и знание есть орудие этой борьбы. И то и другое — вредоносные орудия, никак не способствующие нашему совершенствованию. Еще нужно сказать тебе, что обладать выдающимися способностями, безупречной честностью, но не видеть, что таится в душе другого, не стремиться к сла­ве, не понимать человеческого сердца и проповедовать добро, справедливость и благородные деяния перед жестоко­сердным государем — значит показать свою красоту, обна­жая уродство другого. Поистине такого человека следовало бы назвать “ходячим несчастьем”. А тому, кто доставляет неудовольствие другим, люди конечно же тоже будут ста­раться навредить. Боюсь, не избежать тебе гонений света! И еще: если уж правитель Вэй так любит умных и до­стойных мужей и ненавидит людей ничтожных, то какой смысл тебе доказывать, что ты человек незаурядный? Уж лучше тебе не вступать в спор с державным владыкой, ведь государь наверняка станет придираться к твоим недо­статкам и расписывать собственные достоинства.

Твой взор он помутит.

Твою гордость он смирит.

Твои уста он замкнет.

Твою гордость убьет.

И даст тебе другое сердце.

Тогда придется тебе “огнем тушить огонь, водой зали­вать воду”. Вот что называется “и было плохо, а стало хуже некуда!”. Если ты уступишь ему с самого начала, будешь угождать ему потом до конца своих дней. А тогда он едва ли будет прислушиваться к твоим восторженным ре­чам, и, значит, рано или поздно не миновать тебе плахи.

Еще хочу тебе сказать вот что. В старину царь Цзе казнил Гуань Лунфэна, а царь Чжоу казнил Биганя. Оба казненных были людьми безупречного поведения, пекши­мися о благе народа. А вышло так, что из-за их добронрав­ного поведения их повелители решили избавиться от них. И кроме того, это были люди, мечтавшие о славе. Когда-то Яо пошел войной на владения Цзун, Чжи и Сюао, а Юй напал на удел Юху, и эти царства были обращены в пусты­ню, их правители сложили головы на плахе. Не было конца грабежам и казням, нет предела и жажде побед. А все потому, что люди эти искали славы. Не говори мне, что ты никогда не слышал о них! Даже мудрейший может соблаз­ниться славой, что же говорить о таких, как ты? Однако же, думаю, тебе есть что сказать в ответ — так говори же!

Янь Хой сказал: “Хорошо ли быть внимательным и всеобъятным в устремлениях, прилежным и целеустрем­ленным?”

Конфуций отвечал: “О нет, это никуда не годится! Правитель Вэй не умеет сдерживать свои страсти, и в душе у него нет равновесия. Обыкновенные люди, конечно, не смеют уклониться от встречи с ним и стараются спрятать свое беспокойство и страх под покровом спокойствия. В них не родится даже то, что называют “благотворным влиянием, растущим день ото дня”, — что же говорить о великой силе?! А он будет стоять на своем и не захочет меняться. По видимости он может соглашаться с тобой, но в душе он с тобой не будет считаться. Что же тут хоро­шего?”

— Коли так, — сказал Янь Хой, — я буду прям внутри и податлив снаружи, я буду верен своим убеждениям, но уступать царской воле. Как человек “прямой внутри”, я буду послушником Неба. Тот, кто становится послушником Неба, знает, что и Сын Неба, и он сам — дети Неба и что он один умеет говорить от себя как бы без умысла — так, что иной раз людям его речи нравятся, а иной раз не нравятся. В мире к таким людям относятся как к детям. Вот что я называю “быть послушником Неба”. Тот же, кто “податлив снаружи”, будет послушником человека. Держать в ру­ках ритуальную табличку, падать на колени и прости­раться ниц — так ведет себя подданный. Все люди так поступают, отчего и мне не поступать так же? Делая то, что и другие делают, я никому не дам повода быть недру­желюбным ко мне. Вот что я называю “быть послушником человека”. Будучи верным своим убеждениям и послуш­ным царской воле, я буду послушником древних. Правди­вые слова, будь то распоряжения или назидания, восходят к древним, и сам я за них не в ответе. В таком случае я могу быть прям, не рискуя собой. Вот что я называю “быть послушником древних”. Годится ли такое поведение?

— Никуда не годится! — отвечал Конфуций. — Планы хитроумные, да осуществить их трудно. Будь проще, и тогда, даже не выделяясь большим умом, ты избежишь беды. Однако же на этом следует остановиться. Своего по­велителя тебе все равно не переделать. Ты со своими пла­нами слишком полагаешься на свой ум.

— Мне больше нечего сказать, — промолвил Янь Хой. — Прошу вас, учитель, дать мне совет.

— Постись, и я скажу тебе, — отвечал Конфуций. — Действовать по собственному разумению — не слишком ли это легко? А тот, кто предпочитает легкие пути, не узреет Небесного сияния.

— Я из бедной семьи и вот уже несколько месяцев не пил вина и не ел мяса. Можно ли считать, что я постился?

— Так постятся перед торжественным жертвоприно­шением, я же говорю о посте сердца.

— Осмелюсь спросить, что такое пост сердца?

— Сделай единой свою волю: не слушай ушами, а слу­шай сердцем, не слушай сердцем, а слушай духовными токами [ii]. В слухе остановись на том, что слышишь, в созна­нии остановись на том, о чем думается. Пусть жизненный дух в тебе пребудет пуст и будет непроизвольно откликать­ся внешним вещам. Путь сходится в пустоте. Пустота и есть пост сердца.

— Пока я, Хой, еще не постиг своего истинного бытия, я и в самом деле буду Хоем, — сказал Янь Хой. — Когда же я постигну свое истинное бытие, я еще не буду Хоем. Вот это и значит “сделать себя пустым”?

— Именно так! — отвечал Конфуций. — Вот что я тебе скажу: войди в его ограду [iii] и гуляй в ней свободно, но не забивай себе голову мыслями о славе. Когда тебя слушают, пой свою песню, когда тебя не слушают, умолкни. Для тебя не должно быть внутренних покоев и простора вовне. Оста­новись на неизбежном и в этом обрети свой единый дом. Тогда ты будешь близок к правде. Легко ходить, не остав­ляя следов. Трудно ходить, не касаясь земли. Деяниям людей легко подражать, свершениям Неба подражать труд­но. Ты знаешь, что такое летать с помощью крыльев. Ты еще не знаешь, что такое летать без крыльев. Ты зна­ешь, что такое знанием добывать знание, но еще не знаешь, что значит благодаря незнанию обретать знание. Вглядись же в тот сокровенный чертог: из пустой залы исходит осле­пительный свет. Удачу приносит прекращение прекраще­ния. Пока же ты не придешь к этому концу, ты будешь мчаться галопом, даже восседая неподвижно. Если твои уши и глаза будут внимать внутреннему и ты отрешишься от умствования, то к тебе стекутся божества и духи, не говоря уже о людях! Вот что такое превращение всей тьмы вещей. Юй и Шунь здесь обретали тот узел, в котором схо­дятся все нити. На этом Фуси и Цзи Цзюй здесь прекра­тили свои странствия, ну а простым людям и подавно нужно остановиться!

 

Правитель удела Шэ Цзыгао, собираясь отправиться в царство Ци, спросил у Конфуция: “Поручение, которое дал мне мой повелитель, чрезвычайно ответственное, а в царстве Ци послов принимают с почетом, но только очень уж медлят с ответом. Даже простолюдина поторапливать — труд неблагодарный, что же говорить о владыке удела! Я очень этим обеспокоен. Вы как-то сказали мне: “Мало сыщется в этой жизни дел, больших и малых, которые не побуждали бы нас добиваться успеха. Если мы не добьемся успеха, нас накажут люди, а если добьемся, нас накажут стихии. Только человек, исполненный силы, способен из­бежать неблагоприятных последствий и в том случае, когда он добивается успеха, и в том случае, когда не добивается”. Что касается меня, то я питаюсь простой пищей и на кухне в моем доме нет недовольных. Но нынче я, получив прика­зания утром, пью ледяную воду вечером, и вот у меня уже поднялся жар. Еще не приступив к делам, я уже страдаю от “наказания стихий”, а если мое предприятие завершится неудачей, мне не избежать “наказания людей”, и это еще хуже. Я, кажется, не в состоянии выпол­нять свои обязанности подданного, молю вас дать мне совет”.

Конфуций ответил: “В мире для каждого из нас есть два великих правила: одно из них — судьба, другое — долг. Любовь детей к родителям — это судьба, ее невозможно вырвать из сердца. Служение подданного правителю — это долг, и, что бы ни случилось с подданным, он не может без государя. Правила, которые невозможно обойти в этом мире, я называю великими. Вот почему в служении роди­телям извечная вершина сыновней любви — покойно жить с отцом-матерью. В служении государю вершина предан­ности — хладнокровно выполнять поручения. А в служе­нии собственному сердцу вершина добродетели — покойно принимать судьбу, не давая волю огорчениям и радостям и зная, что иного пути нет. В нашем служении как сына или подданного есть нечто такое, чего нельзя избежать. Если делать лишь то, что требуют обстоятельства, забывая о себе, то разве станете вы себя убеждать, что вам лучше сохра­нить свою жизнь, чем умереть? Вот как вы должны по­ступать.

Позвольте мне напомнить вам кое-что из слышанного мною. В общении с ближними мы должны доверять им и сами внушать доверие. В общении же с дальними мы долж­ны убеждать в своей преданности при помощи слов и кто-то должен эти слова передавать. А на свете нет ничего труд­нее, чем передавать речи сторон, которые друг другом до­вольны или, наоборот, недовольны. В первом случае непре­менно будет слишком много восторгов, а во втором — слишком много упреков. Но всякое преувеличение есть пустословие, а пустословие не породит доверия. Если же нет доверия, то и человек, доносящий эти речи до государя, вовек не добьется успеха. А потому существует правило, гласящее: “Если ты сообщаешь только то, что есть в дейст­вительности, и не говоришь ничего лишнего, тогда ты едва ли подвергнешь себя опасности”. И заметь еще: те, кто состязаются в каком-нибудь искусстве, сначала стараются как можно лучше показать себя, потом становятся скрыт­ными, в самый разгар состязания пускаются на разные хитрости. Участники торжественного пира поначалу дер­жатся очень церемонно, потом забывают о приличиях, а в разгар пиршества веселятся без удержу. То же самое случается во всех делах: начинают сдержанно, а заканчи­вают развязно. И то, что поначалу кажется нам делом про­стым, под конец уже неподвластно нам. Речи наши — как ветер и волны. Дела наши их подтверждают или опровер­гают. Ветру и волнам легко прийти в движение. И так же легко поступки наши могут навлечь на нас беду. Следова­тельно, гнев, угрожающий нам, порождается не иначе как лукавыми речами и пристрастными суждениями. Когда зверь чует свою смерть, он исступленно кричит, напрягая все свои силы, так что крик его проникает прямо в сердце охотника и наполняет его неистовой страстью. Если черес­чур настаивать на своей правоте, собеседник обязательно будет спорить с вами и даже сам не будет знать почему. Если он не понимает даже того, что побудило его поступить так, то как он может знать, чем закончится беседа? Вот почему существует правило, гласящее: “Не пренебрегай указаниями, не домогайся успеха, во всем блюди меру”. Пренебрегать указаниями и домогаться успеха — значит подвергать себя опасности. Блестящий успех требует вре­мени, а дело, закончившееся плачевно, уже невозможно поправить. Так можете ли вы позволить себе быть неосмот­рительными? И последнее: привольно странствовать серд­цем, пользуясь вещами как колесницей, и взращивать в себе Срединное, доверяясь неизбежному, — вот предел нашего совершенства. Как же можно ожидать вознаграж­дения за совершенное нами? В жизни нет ничего важнее, чем исполнить то, что предначертано вам. И ничего более трудного”.

 

Когда Янь Хэ назначили воспитателем наследника престола при дворе вэйского царя Лин-гуна, он спросил у Цюй Боюя: “Представим себе, что рядом с нами живет человек, которого Небо наделило страстью к убийству. Если я в его присутствии буду вести себя несдержанно, я подвергну опасности мое царство, а если я буду сдержан, то подвергну опасности самого себя. Ума у него хватает лишь на то, чтобы знать промахи других, но он не догады­вается о настоящих причинах этих промахов. Как мне быть с таким человеком?”

Цюй Боюй ответил: “Как хорошо ты спросил! Будь всегда осторожен, будь внимателен! Будь безупречен в сво­ем поведении. В поступках наших главное — быть свое­временным, в чувствах наших главное — пребывать в со­гласии. Правда, и то и другое создает свои трудности. Когда ты действуешь своевременно, ты все же не хочешь оказаться втянутым в мирские дела, а когда ты пребываешь в согласии, ты не хочешь, чтобы мир в твоем сердце вы­скользнул наружу. Если ты окажешься втянутым в мир­ские дела, тебя захлестнут раздоры и гибельные страсти. Если ты позволишь душевной гармонии выскользнуть на­ружу, она обернется пошлой славой и лукавством. Если он хочет поиграть с ребенком, играй вместе с ним. Если он хочет скакать по полям, скачи вместе с ним. Если он хочет плавать по глади вод, плыви вместе с ним. Постигай досконально его нрав и следуй в нем тому, что не несет в себе порчи. Разве не приходилось тебе видеть богомола? Яростно стучит он лапками перед приближающейся повоз­кой, не ведая о том, что не выдержать ему тяжести колес. А все потому, что у него слишком благородный характер. Будь же осторожен, будь внимателен! Если ты обнажишь перед ним те свои качества, которыми любой мог бы гор­диться, ты не продержишься долго. Разве не знаешь ты, как поступают люди, укрощающие тигров? Они не дают тиграм живых животных, ибо тигры рассвирепеют, убивая их. Не дают тиграм и целые туши животных, ибо тигры рассвирепеют, раздирая эти туши на части. Зная, когда тигры голодны, а когда сыты, они умеют укрощать их ярость. Тигры — существа другого рода, нежели люди, но если они ласкаются к тому, кто кормит их, так получается потому, что человек следует их природным наклонностям. Если же они свирепы, то потому, что человек идет против их природы. Наездник, души не чающий в своем коне, будет смиренно собирать навоз и мочу своего любимца. Но если на коня усядется комар и хозяин невзначай при­хлопнет его, конь взбрыкнет копытами и, глядишь, проло­мит своему хозяину голову. Намерения у хозяина коня были самые добрые, а исход этого происшествия был бы самый плачевный. Так можно ли не быть осторожным в этой жизни?”

 

Когда плотник Ши направлялся в царство Ца и прохо­дил мимо деревушки Цюйсюань, он увидел у алтаря духов земли огромный дуб. Крона этого дуба была так широка, что в тени ее могли бы укрыться несколько тысяч быков. Его ствол был шириной, наверное, в сотню обхватов, высо­тою он превосходил окрестные холмы. А самые нижние его ветви начинались саженей за десять от земли. Ветви, из которых можно было бы выдолбить лодку, исчислялись десятками. На дерево глазела толпа зевак, как на рынке, но плотник даже не удостоил его взглядом и пошел дальше, не останавливаясь. Когда его ученик вдоволь нагляделся на это диковинное дерево, он догнал плотника Ши и спро­сил его: “Учитель, с тех пор как я взял в руки топор и по­шел за вами, мне не доводилось видеть такой превосходный материал. Почему же вы даже не взглянули на то дерево, не придержали шага, проходя мимо?”

— Довольно, не напоминай мне больше об этом, — от­ветил плотник Ши. — Дерево это ни на что не годное. Сде­лаешь из него лодку — и она потонет, сделаешь гроб — и он быстро сгниет, сделаешь чашку — и она тут же растрес­кается, сделаешь двери и ворота — и они вскоре рассох­нутся, сделаешь столб — и его источат жуки. Это дерево никчемное, нет от него никакой пользы — вот почему оно смогло прожить так долго.

 

Когда плотник Ши вернулся домой, священный дуб явился ему во сне и сказал: “С чем ты хочешь сравнить меня? С какими-нибудь изящными, годными для обработ­ки деревьями? Или с деревьями, приносящими плоды, как вишня, груша или мандариновое дерево? Когда плоды на них созревают, их безжалостно обдирают, ломая ветви, от­рывая маленькие побеги. Деревья эти терпят урон из-за своих способностей и умирают, не исчерпав своего жизнен­ного срока, уготованного им природой. Они страдают из-за пошлых мирских нужд. И такое случается с каждой вещью, которая полезна для людей. Я же давно стремлюсь к тому, чтобы стать совсем бесполезным, и сейчас, на склоне лет, добился своего. Моя бесполезность для других очень по­лезна для меня самого! Ну, а если бы я оказался полезным для других, разве смог бы я вырасти таким огромным? Такова участь всех вещей в этом мире. Какая глупость — думать, как вещи относятся друг к другу! Разве станет никому не нужный человек, который вот-вот умрет, инте­ресоваться никому не нужным деревом?”

Проснувшись, плотник Ши рассказал про свой сон ученику. “Если это дерево хочет быть бесполезным, — сказал ученик, — почему оно растет у алтаря?”

— Молчи! — ответствовал плотник. — Оно стоит у ал­таря только потому, что хочет уберечься от невежд. Ведь деревья, которые не слывут священными, люди калечат куда чаще. А кроме того, дерево оберегает святыню, дале­кую от всего пошлого и обыденного, и разве были бы мы далеки от истины, если бы сказали, что оно выполняет свой высокий долг?

 

Когда Цзы-Ци из Наньбо гулял на горе Шан, он увидал огромное дерево, которое уже издали выделялось среди всех прочих. Под его роскошной кроной могла бы найти укрытие целая тысяча экипажей. “Что это за дерево? — сказал Цзы-Ци. — По всему видно, оно не такое, как дру­гие”. Посмотрел он вверх и увидел, что ветви дерева такие кривые, что из них нельзя сделать ни столбов, ни стропил. Взглянул вниз на его могучий корень и увидел, что он так извилист, что из него не выдолбишь гроб. Лизнешь его листок — и рот сводит от горечи! Вдохнешь источаемый им запах — и три дня ходишь одурманенный. Цзы-Ци сказал: “Вот ни на что не годное дерево, потому-то оно и выросло таким огромным. Теперь я понимаю, почему са­мые светлые люди в мире сделаны из материала, в котором никто не нуждается!”

 

Есть в царстве Сун местечко — оно зовется Цзинши, — где в изобилии произрастают и катальпа, и кипарис, и тутовое дерево. Но дерево толщиной в обхват или более того обязательно срубит кто-нибудь, кому нужен столб, чтобы привязывать обезьян. Дерево толщиной в три-четыре обхвата срубит тот, кто хочет вытесать колонну для своего дворца, а деревом толщиной в семь-восемь обхватов рано или поздно завладеет какой-нибудь богатый и знатный че­ловек, желающий изготовить себе гроб. Вот так ни одно дерево не имеет возможности прожить сполна срок, даро­ванный ему природой, и безвременно гибнет от топора. Таково несчастье тех, кто представляет собой добротный материал. Недаром запрещается приносить в жертву духу реки быка с белым пятном на лбу, свинью с перекошен­ным пятачком или человека в струпьях. Всех их отвергают колдуны, ибо они считаются предвестниками несчастья. А духовный человек видит в них вестников большой удачи.

 

Вот таким был калека Чжи: подбородок врос в пупок, плечи выше головы, шейные позвонки торчат в небеса, пять хрящей позвоночника сгрудились вверху, бедра поднялись к плечам. Кормился он тем, что штопал и стирал одежду, а когда брал в руки палочки, чтобы погадать другим об их судьбе, ему подносили еды на десятерых. Если власти на­бирали войско, калека Чжи, размахивая руками, ходил вразвалку среди рекрутов. Если отбирали людей для обще­ственных работ, его всякий раз освобождали от повин­ностей. Когда же в городе раздавали милостыню больным и немощным, он получал целых три меры зерна и десять свя­зок хвороста. Если даже человек, ущербный телом, спосо­бен уберечь себя и прожить сполна свой срок, установлен­ный для него природой, то тем более способен добиться это­го тот, кто сделал себя ущербным в жизненных свойствах!

 

Когда Конфуций странствовал в царстве Чу, тамошний безумец Цзе Юй, проходя мимо него, пропел:

О, Феникс, Феникс! [iv]

Как померкла доблесть твоя!

На грядущее нет надежды.

К прошлому нет возврата.

Когда Поднебесная процветает,

Мудрый окружен славой.

Когда Поднебесная в упадке,

Мудрый радуется жизни.

А в наше смутное время

Он сочтет за благо избежать казни.

Счастье легче пуха.

Нельзя его удержать.

Несчастье тяжелее всей земли,

Нельзя его обойти.

Но довольно, довольно

Править людьми властью добра!

Гибельно, гибельно

Прятаться в круге, начертанном на песке!

Земные тернии — не терзайте скитальца!

Мой путь извилист,

         Не раньте мне ноги!


 

Деревья в лесу сами привлекают к себе топор. Масло в светильнике само сжигает себя. Коричное дерево исто­чает аромат — и его срубают. Лаковое дерево полезно для людей — и его долбят. Все знают пользу полезного, но ни­кто не знает пользы бесполезного.

 


[i]                                                     Глава IV. Среди людей

 Воображаемые диалоги, собранные в этой главе, посвящены про­блеме отношения даосского мудреца к миру. В диалогах, где главным действующим лицом выступает Конфуций, дается ответ на вопрос вопро­сов “странствующих ученых”: как совместить государственную службу с духовной свободой и даосским идеалом “вскармливания жизни”? Другая серия рассказов, разъясняет достоинства “бесполезности” мудреца для мира. Разумеется, эта “бесполезность” вовсе не означает отсутствия способностей или нарочитый уход от мира. Она — неизбежное следствие “внутреннего постижения”, безупречной цельности духа, прикровенно отличающих мудрого.

[ii] Данная фраза — одно из немногих в книге Чжуан-цзы мест, где уточняется значение очень емкого термина ци, изначально связанного с образом “испарений” и переводимого в западной литературе словами “эфир”, “пвевма”, “жизненная энергия”, “энергетическая конфигура­ция” и т. п., в данном случае — “духовные токи”. Чжуан-цзы говорит также о “едином ци Неба и Земли” и определяет жизнь как “скопле­ние ци”. В даосской литературе ци трактуется как единая духовно-мате­риальная субстанция мира, в пределе своего бытия совпадающая с Вели­кой Пустотой. Вместе с тем она есть реальность, обладающая качествен­ным своеобразием и потому воплощающая неисчерпаемое разнообразие Хаоса. Наконец, ци относится к внутреннему измерению реальности: “слушать посредством ци” — значит “внимать внутреннему в себе”.

[iii] Это высказывание лишний раз напоминает о том, что вопреки распространенному мнению Чжуан-цзы считал возможным находиться на службе, если служба оказалась “неизбежной”, а мудрец, связанный с правителем узами долга, не теряет своей внутренней свободы.

[iv] Феникс в древности слыл в Китае благим знамением, предве­щавшим появление великого мудреца. Песня чуского безумца, однако, проникнута саркастической иронией.

 

 

 

назад

содержание

вперёд

Син Син Тойцу сайт (http://ki-moscow.narod.ru) Ки Айкидо в Москве.

Основатель стиля - Коичи Тохей (10-й дан)

ДЗЕН БОЕВЫЕ  ИСКУССТВА ФИЛОСОФИЯРЕЛИГИЯ ЭЗОТЕРИКА ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛЕЧЕНИЕ
 


HotLog

 
Hosted by uCoz