Эйдзи Ёсикава
"Десять меченосцев" (Миямото Мусаси)
- роман

Книга третья. ОГОНЬ

 

САСАКИ КОДЗИРО

СВИДЕТЕЛЬСТВО

ВСТРЕЧА В ОСАКЕ

МОЛОДОЙ КРАСАВЕЦ

РАКОВИНА ЗАБВЕНИЯ

ГЕРОЙСКАЯ СМЕРТЬ

СУШИЛЬНЫЙ ШЕСТ

ОРЛИНАЯ ГОРА

ЗИМНИЙ МОТЫЛЕК

ВЕТРЯНАЯ МЕЛЬНИЦА

СКАЧУЩИЙ КОНЬ

ЗИМНЯЯ БАБОЧКА

ИЗВЕЩЕНИЕ

БОЛЬШОЙ МОСТ НА УЛИЦЕ ГОДЗЁ

 

 

САСАКИ КОДЗИРО

 

К югу от Киото река Ёдо огибает гору Момояма (на ней расположен замок Фусими) и течет по равнине Ямасиро к бастионам замка Осака, расположенного километрах в двадцати пяти к юго-востоку. В какой-то степени из-за непосредственной связи городов по реке любое политическое событие в Киото немедленно отзывалось в Осаке. В замке Фусими каждое слово, произнесенное осакским самураем, а уж тем более военным высокого ранга, воспринималось как зловещее предзнаменование.

В окрестностях Момоямы происходила бурная жизнь, поскольку Токугава Иэясу решил изменить все, что утвердилось при Хидэёси. Замок Осака, где по-прежнему жили Хидэёси и его мать Ёдогими, отчаянно цеплялся за остатки былого могущества, как заходящее солнце тщится сохранить полуденный блеск. Реальная власть, однако, сосредоточилась в Фусими, где предпочитал останавливаться Иэясу во время длительных поездок по Кансаю. Столкновение старого и нового бросалось в глаза на каждом шагу. Оно чувствовалось в лодках, плывущих по реке, в движении путников по трактам, популярным песенкам, в лицах неприкаянных самураев, ищущих работу.

Замок в Фусими обновлялся. Горами лежали глыбы скальной породы, которые выгружали с барж на берег. Некоторые в высоту были больше человеческого роста. Казалось, они плавятся под палящим солнцем. По календарю уже наступила осень, но испепеляющая жара напоминала дни, следующие за сезоном дождей в начале лета.

Ивы у моста покрылись белесым налетом. Большая стрекоза металась зигзагами от реки к маленькому домику на берегу. Крыши деревянных домов, которые по вечерам свет фонарей окрашивал в пастельные тона, сейчас были неприглядными, пыльно-серыми. Двое рабочих, наслаждаясь получасовым отдыхом от каторжного труда, растянулись на каменном кубе под полуденным солнцем. Они обсуждали тему, волновавшую всех.

— Думаешь, еще одна война будет?

— Не сомневаюсь. Похоже, никто не имеет достаточно сил, чтобы Держать все в руках.

— Вот-вот. Военачальники в Осаке набирают в войско всех ронинов без разбору.

— И будут. Громко говорить об этом не нужно, но я слышал, что Токугава покупает оружие и боеприпасы с заморских кораблей.

— Так почему же Иэясу выдает за Хидэёри свою внучку Сэнхимэ?

— Кто ж его знает? Он ничего просто так не делает. Нам, простолюдинам, никогда не уразуметь, что у Иэясу на уме.

Мухи жужжали над рабочими. Облепили и пару волов, впряженных в пустую телегу для перевозки бревен. Животные тупо жевали жвачку под палящим солнцем.

Простые поденщики не знали истинной причины ремонта замка. Они считали, что Иэясу намерен в нем жить. На самом деле ремонт являлся частью обширной строительной программы, которой уделялось серьезное внимание в государственных планах Токугавы. Большое строительство велось также в Эдо, Нагое, Суруге, Хиконэ, Оцу и в десятке других замковых городов. Оно преследовало прежде всего политические цели, поскольку один из способов Иэясу держать феодалов под контролем заключался в том, чтобы принудить их к строительству. Никто не осмеливался отказать сегуну, поэтому удельные князья-союзники не имели теперь времени на заговоры. Бывшие враги Иэясу в битве при Сэкигахаре лишались значительной части своих доходов. Правительство также стремилось получить поддержку у простого народа, который имел прямую или косвенную выгоду от масштабных работ. В одном только Фусими почти тысяча человек расширяли каменные укрепления, и в окрестности замка валом повалили коробейники, продажные женщины и оводы, что безошибочно свидетельствует о процветании. Народ радовался хорошим временам, пришедшим вместе с Иэясу, а купцы лелеяли мечту, что процветание завершится новой войной, которая принесет им громадные барыши. В город завозили множество товаров, значительную часть которых составляло военное снаряжение. Крупные торговые дома быстро смекнули прибыльность военных поставок.

Горожане уже забыли старые добрые времена, когда правил Хидэёси, и теперь их занимала мысль о днях грядущих. Им было безразлично, кто стоит у власти. Пока удовлетворялись их обыденные потребности, они не роптали. Иэясу не обманул их ожиданий, ухитрившись оделить каждого ребенка гостинцем, разумеется, не из собственных средств, а за счет вероятных противников.

Иэясу вводил новую систему контроля в сельском хозяйстве. Местные землевладельцы лишились неограниченной власти над своими подданными и права отправлять крестьян на заработки. Отныне крестьянину предписывалось обрабатывать свою землю, не отвлекаясь на отхожие промыслы. Крестьян полагалось держать вне политики, воспитывая в них безусловное подчинение властям.

Иэясу полагал, что разумный правитель не допустит обнищания крестьянина, но в то же время должен строго держать его в рамках крестьянского сословия. Эта политика была призвана увековечить власть Токугавы. Ни горожане, ни крестьяне, ни даймё не замечали, как их постепенно загоняют в феодальную систему, которая свяжет их по рукам и ногам. Никто не задумывался, что из этого выйдет через сто лет. Никто, кроме Иэясу.

Люди, ремонтировавшие замок Фусими, тоже не помышляли о завтрашнем дне. Важно прожить сегодняшний день, и чем быстрее он пройдет, тем лучше. Они толковали о войне, но разразись она, им не было бы дела до грандиозных планов сохранения мира и процветания народа. Их положение в любом случае не станет намного хуже теперешнего.

— Арбуз! Кому арбуз? — выкрикивала крестьянская девочка, всегда появлявшаяся здесь в это время.

Арбуз купили несколько человек, которые играли в монету в тени каменной глыбы. Девочка переходила от группы к группе, весело выкрикивая:

— Кто купит арбуз?

— Чудачка! Откуда у нас деньги?

— Давай сюда! Съем, коли задаром

Девочке больше не повезло. Она уныло подошла к молодому рабочему, который сидел уперевшись спиной и ногами в два каменных блока. Руки его лежали на коленях.

— Арбуз не нужен? — неуверенно произнесла она.

Рабочий был худой, с запавшими глазами и обожженной солнцем кожей. Он выглядел не по годам изнуренным, но его знакомые признали бы в нем Хонъидэна Матахати. Рабочий, устало отсчитав несколько мелких монет, протянул их девочке. Он снова привалился к камню, и голова его бессильно упала. Небольшое усилие вконец ослабило его. Он подавился куском арбуза и выплюнул красную мякоть на траву. Арбуз скатился с колен на землю, но у Матахати не было сил поднять его. Матахати смотрел на арбуз потухшим взглядом.

— Негодяй! — вяло пробормотал Матахати. Он бранил тех, кому хотел бы отомстить, — Око с набеленным лицом, Такэдзо с деревянным мечом. Первой ошибкой стало участие в битве при Сэкигахаре, второй — увлечение соблазнительной вдовой. Матахати верил — не соверши он этих глупостей, так жил бы дома в Миямото, был бы главой семейства Хонъидэн, имел бы красавицу жену на зависть всей деревне.

«Оцу должна меня ненавидеть... Где она теперь?» — вяло размышлял Матахати. Воспоминание о бывшей невесте было единственной радостью. Поняв истинную натуру Око, он мысленно вернулся к Оцу. С тех пор как ему хватило духу сбежать из «Ёмоги», он все чаще думал об Оцу. В день побега он узнал, что фехтовальщик Миямото Мусаси, о котором заговорили в Киото, это его старый друг Такэдзо. Потрясение, которое Матахати испытал от этого открытия, мгновенно сменилось волной жгучей зависти.

Мысли об Оцу заставили его перестать пить, попытаться превозмочь лень и бросить дурные привычки. Поначалу Матахати не мог найти работу. Он проклинал себя за потерянные пять лет, которые оторвали его от настоящей жизни, за существование за счет немолодой женщины. Порой ему казалось, что все безвозвратно потеряно.

«Нет, еще не все погублено! — убеждал он себя. — Мне всего двадцать два. При желании я могу добиться многого».

Конечно, любой мог убеждать себя подобным образом, но для Матахати это было все равно что зажмуриться и прыгнуть через пропасть шириной в пять лет. Он нанялся поденщиком в Фусими. Здесь приходилось тяжко трудиться изо дня в день, под палящим солнцем, все лето до самой осени. Он гордился, что не бросал работу.

«Покажу им всем, — думал Матахати. — Ничто не помешает мне стать известным. Мне по плечу все, что сделал Такэдзо. Я хочу и превзойду его. Тогда и расквитаюсь с ним. С Око можно потом разобраться. На все мне потребуется десять лет».

«Десять лет? — Матахати на минуту задумался, подсчитывая, сколько лет исполнится Оцу к той поре. — Тридцать один! Не выйдет ли она замуж, станет ли дожидаться меня? Вряд ли». Матахати ничего не знал о том, что произошло в Мимасаке, и не подозревал, что его мечты напрасны.

Десять лет! Ни за что! Ему хватит пяти-шести. За это время он должен добиться успеха. Не иначе. Он вернется в деревню, попросит прощения у Оцу и уговорит выйти за него замуж.

— Только так! — воскликнул Матахати. — Пять, ну, шесть лет! Он посмотрел на арбуз. Взгляд его обрел живость.

Из-за каменного блока появился один из его приятелей-поденщиков. Облокотившись на шероховатую поверхность огромного камня, он спросил:

— Что ты бормочешь, Матахати? Ты совсем зеленый! Арбуз гнилой попался?

Матахати попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. Голова снова закружилась, рот наполнился слюной.

— Ничего, ерунда, — задыхаясь, проговорил он. — Перегрелся на солнце. Отдохну здесь часок.

Подносчики камней, здоровенные детины, добродушно посмеялись над его немощью. Один из них спросил:

— Зачем купил арбуз, если не можешь есть?

— Для вас купил, — ответил Матахати. — А вы за меня поработаете час.

— Годится! Налетай! Матахати угощает!

Разбив арбуз о камень, поденщики набросились на него, как муравьи, жадно поедая сочную и сладкую мякоть. Едва они доели арбуз, как на обломке глыбы появился человек.

— Все по местам, быстро! — приказал он.

Самурай — старший на стройке — появился из будки, помахивая хлыстом. Над площадкой повис едкий запах пота. Послышалась песня подносчиков камней, в такт которой они с помощью рычагов ставили огромные куски скал на катки и поднимали на канатах толщиной в мужскую руку. Камни двигались неторопливо, как живые горы.

Бурное строительство в замках способствовало рождению новых трудовых песен. Никто не записывал их, тем интереснее отрывок, приведенный в письме Хатисуки, князя Авы, который возглавлял строительство замка Нагоя. Князь, едва ли в жизни коснувшийся пальцем до строительного материала, скорее всего, услышал эту песню на приеме. Бесхитростные сочинения, как ни странно, стали популярными в светском обществе.

Из Аватагути мы тащим

Камень за камнем, скалу за скалой.

Для благородного князя Тогоро.

Эй са, эй са.

Тяни — хо! Тащи — хо! Тянем — хо! Тащим — хо!

А молвит слово Тогоро —

Трясемся мы от страха.

Верны тебе, наш грозный князь,

Покуда живы мы.

Автор письма добавляет: «Такие песни поет и стар и млад. Они стали частицей нашего переменчивого времени».

Поденщики в Фусими не подозревали о причудах высшего общества, но их песни действительно отражали дух времени. В период заката сёгуната Асикаги в моде были печальные мелодии, которые редко звучали на публике. В годы процветания при Хидэёси повсюду слышались бодрые и радостные мелодии. Под твердой рукой Иэясу песни отчасти утратили беззаботность. Власть Токугавы крепла, на смену народной музыке пришли сочинения музыкантов, служивших у сегуна.

Матахати сидел, обхватив голову руками. Голова трещала от боли, песня рабочих сверлила уши, как пчелиный рой. Матахати, оставшись в одиночестве, впал в отчаяние.

— Все напрасно, — стонал он. — Пять лет! Хорошо, я буду работать, но что я получу? За целый день едва зарабатываю на еду. День не погнешь спину, и есть нечего.

Кто-то подошел и встал рядом. Матахати, подняв голову, увидел высокого молодого человека в глубокой, грубо сплетенной соломенной шляпе, на плече висела котомка, какие обычно носят сюгёся. Шляпу украшал герб в виде полураскрытого веера со стальной окантовкой. Молодой человек внимательно оглядывал строительную площадку. Затем он сел около широкой плоской глыбы, по высоте подходившей для письменного столика, сдул с нее песчинки и цепочку бегущих муравьев, оперся локтями на камень и вновь стал наблюдать

за окрестностями.

Солнце слепило ему глаза, но он сидел неподвижно, словно не замечая жары. Он не обращал внимания на Матахати, который чувствовал себя так худо, что не видел ничего вокруг. Матахати сидел спиной к подошедшему самураю, давясь от рвоты.

— Эй ты, что с тобой? — спросил самурай, услышав наконец икоту

Матахати.

— Перегрелся на солнце.

— Ты совсем плох.

— Получше стало, но сильно кружится голова.

— У меня есть лекарство, — сказал самурай. Открыв черную лакированную коробочку, он высыпал на ладонь несколько пилюль.

Он подошел к Матахати и вложил черные пилюли ему в рот.

— Сразу полегчает, — сказал самурай.

— Спасибо.

— Ты будешь здесь? -Да.

— Сделай мне одолжение. Дай знак, если кто-нибудь появится. Брось гальку или еще что.

Самурай вернулся к глыбе, достал из коробки с письменными принадлежностями кисть, вытащил тетрадь из-за пазухи кимоно и начал рисовать схему. Глаза, зорко глядевшие из-под шляпы, ощупывали замок и подступы к нему, задерживаясь на главной башне, укреплениях, горах на заднем плане, реке и ручьях.

Накануне битвы при Сэкигахаре части Западной армии осадили замок, разрушили часть укреплений рва. Сейчас замок не просто восстановили, но и значительно укрепили, так что он, очевидно, превосходил твердыню Хидэёри в Осаке.

Быстро, но не упуская ни детали, молодой самурай набросал общий вид крепости и, перевернув страницу, начал чертить подступы к замку с тыла.

— Эй! — негромко крикнул Матахати, но было уже поздно.

За спиной самурая стоял выросший из-под земли смотритель работ. Одетый в легкие латы и соломенные сандалии, человек молча ждал, когда его заметят. Матахати чувствовал себя виноватым, потому что прозевал смотрителя и вовремя не предупредил самурая.

Молодой самурай поднял руку, чтобы согнать мух с потной шеи, и в этот момент заметил смотрителя. Он растерянно уставился на фигуру в латах. Негодующий чиновник протянул руку к тетради, но самурай, обхватив его за запястье, вскочил.

— Что тебе? — крикнул самурай.

— Хочу взглянуть! — проревел смотритель, вырывая тетрадь.

— Не имеешь права!

— Это моя обязанность.

— Совать нос в чужие дела?

— А почему бы не посмотреть?

— Олух ничего не поймет.

— Тогда заберу тетрадь.

— Отдай! — крикнул молодой самурай, пытаясь отобрать тетрадь. Каждый потянул в свою сторону, и тетрадь разорвалась пополам.

— Берегись! — крикнул смотритель. — Подумал бы, как будешь оправдываться, когда я сдам тебя куда следует.

— А ты имеешь такое право? Рангом вышел? - Да.

— Из какого ты отряда? Кто у вас старший?

— Не твое дело. Учти, мне поручено задерживать всех подозрительных. Кто разрешил рисовать схему?

— Я изучаю крепости и топографию, может, пригодится в будущем.

Что в этом плохого?

— Здесь полно вражеских лазутчиков шныряет. У всех одинаковая отговорка. Меня не интересует, кто ты. Придется ответить на несколько вопросов. Пошли!

— Обвиняешь меня в преступлении?

— Придержи язык и следуй за мной!

— Проклятые чиновники! Привыкли, что люди немеют от страха, когда вы раскрываете глотки.

— Молчать! Марш за мной!

— А ты заставь! — вызывающе ответил молодой самурай.

Вены вздулись на лбу смотрителя. Бросив половину тетради на землю, он придавил ее ногой и выхватил дубинку. Самурай отскочил назад, чтобы занять более выгодную позицию.

— Не пойдешь по своей воле, так я тебя свяжу и волоком потащу, —

сказал смотритель.

Не успел он договорить, как его противник бросился в атаку. Издав пронзительный вопль, молодой самурай обхватил смотрителя за шею рукой, а второй подхватил под нижний край доспехов и швырнул его на каменную глыбу.

— Получай, бездельник! — крикнул самурай, но смотритель уже его не слышал, потому что голова стража порядка раскололась о камень, как арбуз. Завопив от ужаса, Матахати закрыл лицо, чтобы уберечься от брызнувших во все стороны липких красных кусочков. Молодой самурай был невозмутим,

Матахати оцепенел от потрясения. Неужели человек способен привыкнуть к таким жестоким убийствам? Или хладнокровие — защитная маска после неистового взрыва гнева? От ужаса Матахати покрылся потом. На вид самураю не было и тридцати. На худом загорелом лице виднелись следы оспы. У него почти не было подбородка. Его отсутствие объяснял страшный морщинистый шрам от удара меча.

Самурай не спешил. Он подобрал обрывки тетради, поискал шляпу, отлетевшую в сторону в момент его мощного броска, и не торопясь надел ее, скрыв под полями изувеченное лицо. Он пошел прочь, с каждым шагом все стремительнее, и вскоре Матахати показалось, будто самурай летел по воздуху.

Все произошло так быстро, что ни один из бесчисленных рабочих и надсмотрщиков ничего не заметил. Люди трудились, как муравьи, вооруженные дубинками и хлыстами надзиратели нависали над их потными спинами, изрыгая команды.

Но был человек, все видевший. Он стоял на лесах, откуда целиком просматривалась строительная площадка. Это был главный мастер по плотницким работам. Заметив, что неизвестный самурай уходит, он громогласно дал команду пешим солдатам, которые пили чай под лесами. Началось преследование.

— Что случилось?

— Война?

Услышав сигнал тревоги, люди всполошились. Клубы желтой пыли поднялись у деревянных ворот ограды, отделявшей строительную площадку от деревни. Мгновенно собравшаяся толпа гудела:

— Лазутчик! Шпион из Осаки!

— Они ничего не разнюхают!

— Бей его, бей!

Подносчики камней, землекопы, прочие поденщики накинулись на беглеца так, словно он был их заклятым врагом. Тот метнулся к воротам, пытаясь выскользнуть под прикрытием проезжавшей повозки, но его заметил стражник и ударил усаженной гвоздями дубинкой.

С лесов доносился голос мастера:

— За ворота не выпускать!

Возбужденная толпа навалилась на беглеца, отбивавшегося с яростью загнанного зверя. Вырвав дубинку у стражника, самурай уложил его на месте. Забив еще четверых, он выхватил огромный меч из ножен и встал в боевую стойку. Преследователи в страхе отпрянули, но едва самурай попытался прорвать окружение, как на него обрушился град камней.

Толпа разъярилась не на шутку. Жажду крови подстегивала ненависть к людям, изучающим воинское искусство. Как и все простолюдины, поденщики считали бродячих самураев никчемными бездельниками, которые к тому же любили задаваться.

— Отойдите, глупые мужланы! — кричал обложенный со всех сторон самурай, призывая к благоразумию толпы. Он кое-как отбивал нападение, но больше ругался, чем увертывался от камней. От потасовки получили ранения несколько прохожих.

Вдруг в одно мгновение все стихло. Шум прекратился, рабочие побрели на свои места. Через пять минут огромная стройка работала в привычном ритме, словно ничего не произошло. Искры летели из-под режущих инструментов, ржали ошалевшие от солнца лошади, люди задыхались от зноя — обычная картина в Фусими.

Двое стражников склонились над безжизненным телом, перетянутым толстой пеньковой веревкой.

— Наполовину труп! — сказал один. — Пусть валяется здесь до прихода судьи.

Стражник, оглянувшись вокруг, увидел Матахати.

— Эй ты! Покарауль его. Сдохнет, не беда!

Матахати слышал слова, но не мог понять, о чем его просят. Он все еще не опомнился от случившегося. Как в ночном кошмаре — Матахати видел все собственными глазами, слышал все собственными ушами, но сознание отказывалось воспринять происшествие.

«До чего же жизнь хрупкая! — думал Матахати. — Несколько минут назад этот человек занимался схемами, а сейчас умирает. А ведь совсем еще молодой».

Матахати жалел самурая с обрубленным подбородком. Он лежал с неловко подвернутой головой, заляпанной грязью и кровью, но лицо его по-прежнему было искажено гневом. Конец веревки, которой его вязали, был прикручен к камню. Матахати не понимал, зачем такие предосторожности, когда человек едва жив, а может, уже и мертв. Сквозь разодранные хакама виднелась белая берцовая кость, торчащая из розового мяса. Кровь запеклась на голове, и осы кружили над слипшимися волосами. Руки и ноги самурая облепили муравьи.

«Бедняга! — думал Матахати. — Судя по его образованности, у него, были грандиозные честолюбивые планы. Откуда он? Живы ли его родители?»

Матахати поймал себя на мысли, что не понимает, жалеет ли он погибшего или тревожится за свое неопределенное будущее.

«Для честолюбивого человека, — думал он, — должен быть другой,

более разумный путь».

Было время надежд, заставлявшее мечтать молодых, манящее их к положению в обществе. Это время позволяло даже таким, как Матахати, надеяться на то, что в один прекрасный день они превратятся во владельцев замка. Воин средних способностей мог жить за счет гостеприимства монахов, кочуя из храма в храм, а если повезет — получить место у провинциального землевладельца, самые удачливые поступали на службу к даймё.

В реальности одному из тысячи молодых людей удавалось занять положение, обеспечивающее приличный доход. Прочим мечтателям оставалось находить утешение в той, что их порывы воспринимались всеми как трудное и опасное дело.

Размышляя над поверженным самураем, Матахати вдруг понял, как глупы его притязания. Куда заведет Мусаси его путь? Желание не уступить другу детства и даже превзойти его не пропало, но вид окровавленного самурая наводил Матахати на мысль, что Путь Воина — дело тщетное и неумное.

Матахати с ужасом увидел, что раненый зашевелился. Мысли тут же исчезли. Рука самурая простерлась вперед, как ласта морской черепахи, и вцепилась в землю. Самурай с трудом приподнял торс, вскинул голову и дернул веревку. Матахати не верил своим глазам. Человек медленно полз, волоча кусок скалы весом килограммов в сто шестьдесят, к которому он был привязан. Самурай одолел почти метр, проявляя нечеловеческие силы. Никто из силачей, таскавших на стройке каменные блоки, не сумел бы, хотя некоторые из них раз в двадцать превосходили по силе обыкновенных людей. Находившийся на пороге смерти самурай был одержим демонической силой, которая возвышала его над простыми смертными.

Из горла умирающего вырвался хрип. Он отчаянно пытался что-то сказать, но почерневший, пересохший язык не повиновался. Дыхание со свистом вырывалось из груди самурая. Выкатившиеся из орбит глаза умоляюще смотрели на Матахати.

— Бу-др-бу...

Матахати с трудом разобрал, что самурай пытается выговорить «будь Добр». Последовали другие маловразумительные звуки, которые Матахати понял, как «прошу тебя». Больше слов говорили глаза умирающего. В них блеснула последняя слеза, и промелькнула тень близкой смерти. Голова самурая упала, дыхание прекратилось. Полчища муравьев ползли по его припудренным пылью волосам, некоторые забрались в окровавленные ноздри. Матахати видел, что кожа под воротником кимоно самурая стала иссиня-черной.

О чем он хотел попросить? Матахати сверлила мысль, что он в долгу перед умершим. Самурай помог ему лекарством. Почему судьба сделала Матахати слепым в тот миг, когда нужно было предупредить о появлении смотрителя? Или тому суждено было случиться?

Матахати осторожно потрогал узелок, привязанный к поясу покойного. Содержимое узелка подсказало бы, кто и откуда этот человек. Матахати догадывался, что самурай просил передать его родным какие-то памятные вещи. Отвязав узелок и коробочку с лекарствами, он быстро спрятал их за пазуху. Пока Матахати раздумывал, отрезать ли прядь волос с головы покойного, чтобы передать его матери, как послышались шаги. Выглянув из-за камня, Матахати увидел самураев, которые шли за трупом. Если бы они обнаружили у Матахати вещи убитого, то он попал бы в большую беду. Матахати, присев на корточки, двинулся прочь, прячась в тени каменных блоков, как полевая мышь.

Через два часа Матахати уже был в лавке сладостей, где он снимал угол. Жена лавочника умывалась в лохани за домом. Услышав шаги в доме, она заглянула в раздвинутые сёдзи, мелькнув белым телом.

— Это ты, Матахати? — спросила она.

Матахати, пробормотав что-то в ответ, кинулся в свою комнату. Он вытащил из сундука кимоно и меч, потом обвязал голову скрученным полотенцем и стал обуваться.

— Тебе не темно? — спросила хозяйка. - Нет.

— Принесу лампу.

— Не надо, я ухожу.

— Мыться не будешь?

— Потом.

Матахати выскочил в поле и поспешил от обшарпанного домика. Оглянувшись, он увидел, как несколько самураев, несомненно из замка, появились из зарослей мисканта. Разделившись на две группы, они вошли в дом через главный и задний входы.

«Пронесло! — подумал Матахати. — Я ведь ничего не украл. Просто взял вещи на время. Я должен был так поступить. Он ведь попросил меня».

По его мнению, он не совершал преступления, пока признавал, что вещи чужие. Понимал он и то, что теперь не мог показаться на стройке.

Метелки мисканта доставали ему до плеча, над головой сгущался вечерний туман. Никто не разглядел бы Матахати издалека, и он спокойно мог уйти от преследования. Куда же податься? Матахати ломал голову, ведь он знал, что от правильного выбора зависело, повезет ему в жизни или нет.

Осака? Киото? Нагоя? Эдо? Ни в одном из городов у него не было друзей. Впору бросить кость, чтобы определить, куда идти. Все в руках случая — Матахати бросил кость. Куда дул ветер, туда и шел Матахати.

С каждым шагом заросли мисканта становились гуще. Матахати облепили комары, туман пропитал влагой одежду. Мокрые полы кимоно закручивались вокруг ног. Метелки мисканта цеплялись за рукава. Икры ног зудели. Матахати уже совсем оправился от недомогания, теперь ему нестерпимо хотелось есть. Оторвавшись от преследователей, он почувствовал, что едва волочит ноги.

Непреодолимое желание приткнуться где-нибудь на отдых привело его к полю, за которым проглядывала крыша дома. Подойдя поближе, Матахати увидел покосившееся забор и ворота, вероятно, их повалил недавний ураган. Крышу тоже перекосило. Дом когда-то, должно быть, принадлежал богатому семейству, потому что хранил следы былого изящества. Матахати вообразил, как прекрасная придворная дама подъезжает к дому в задрапированной карете.

Войдя в открытые ворота, Матахати увидел, что двор вокруг главного дома и маленького флигеля порос бурьяном. Картина напомнила ему отрывок из сочинения поэта Сайге, которое он учил в детстве.

«Узнав, что мой приятель живет в Фусими, я направился к нему, но сад так зарос, что я не отыскал тропинки. Под жужжание насекомых я сочинил стихотворение:

Продираясь сквозь бурьян,

Слезы я прячу

В складках рукавов.

В саду, росою омытом,

Плачут и мелкие букашки».

Сердце Матахати замерло, когда он подбирался к дому, шепча давно забытые строки.

Матахати решил было, что дом брошен, но внезапно внутри засветился красный огонь. Полились тягучие переливы сякухати, бамбуковой флейты, на которой играют монахи, просящие подаяние на улицах. Заглянув в дом, Матахати убедился, что флейтист действительно был из странствующих монахов. Он сидел у очага. Огонь, разгораясь все ярче, отбрасывал на стене огромную тень монаха. Он выводил грустную мелодию, в которой слышались жалобы на одиночество и осенняя печаль. Монах играл для себя, незатейливо и просто и, как показалось Матахати, получал удовлетворение от игры.

Отзвучала последняя нота, и монах, глубоко вздохнув, заговорил сам с собой.

— Говорят, что после сорока человек избавляется от соблазнов. Взгляните на меня! Я в сорок семь погубил доброе имя своей семьи. Сорок семь лет! Поддавшись искушению, я потерял все — доход, положение, репутацию. И не только. Я бросил единственного сына на произвол судьбы в этом греховном мире... Чего ради? Соблазнился женщиной! Стынет сердце! Я никогда не увижу ни покойную жену, ни своего мальчика. Когда толкуют о мудрости, приходящей после сорока лет, подразумевают Великих мужей, а не глупцов вроде меня! Я полагал, что возраст сделал меня мудрым, а надо было остерегаться искушений. Безумно терять голову из-за женщины.

Оперевшись руками на мундштук флейты, монах продолжал:

— Когда раскрылась история с Оцу, напрасно было ждать прощения. Слишком поздно, время ушло!

Матахати пробрался в соседнюю комнату. Облик монаха внушал ему отвращение. Запавшие щеки, острые плечи, грязные волосы делали его похожим на шелудивого бродячего пса. Матахати притаился в углу. Пляшущая на стене тень монаха наводила на мысли о демонах ночи.

— Что мне теперь делать? — стонал монах, поднимая провалившиеся глаза к потолку.

Он был одет в дешевое поношенное кимоно и черное облачение, обозначавшее его принадлежность к последователям Пу Хуа — китайского наставника Дзэн. Имущество монаха состояло, по-видимому, из тростниковой циновки, на которой он сейчас сидел. Ее он повсюду носил с собой, и она служила ему и постелью, и занавеской, и крышей в непогоду.

— Словами не вернешь былого, — продолжал монах. — Почему я поступил так опрометчиво? Думал, что знаю жизнь. Я же ничего не знал, воспользовался своим положением. Повел себя бесстыдно по отношению к женщине. Неудивительно, что боги покинули меня. Есть ли что-нибудь более унизительное?

Монах опустил голову, словно извиняясь перед кем-то.

— Я не думаю о себе. Теперешнее существование меня устраивает. Справедливо, что я должен каяться и выживать своими силами. Но как я поступил с Дзётаро! По моей вине он страдает больше меня. Служи я у князя Икэды, сын был бы наследником самурая с доходом в тысячу коку риса, но из-за моей глупости мальчик теперь никто. Самое страшное, что, повзрослев, он узнает правду об отце.

Некоторое время монах сидел неподвижно, закрыв лицо, затем резко поднялся.

— Хватит оплакивать самого себя! Взошла луна, пройдусь по полю, чтобы стряхнуть печаль и призраки былого.

Взяв флейту, монах согбенно вышел из дома. Матахати заметил щетку усов под уныло опущенным носом монаха.

«Странный человек, — подумал Матахати. — Еще не старый, но еле держится на ногах».

Ему показалось, что монах слегка не в себе. Матахати даже почувствовал легкую жалость к несчастному.

Огонь, раздуваемый вечерним ветром, из разбитого очага перекинулся на пол, и доски начали тлеть. Матахати вошел в комнату и плеснул на огонь воду из кувшина, отметив про себя беспечность монаха.

Матахати не слишком огорчился бы, сгори дотла этот старый, заброшенный дом. А если бы на его месте стоял древний храм эпохи Асу-ци или Камакуры? Негодование охватило Матахати. «Из-за таких вот людей часто гибнут древние храмы в Наре и на горе Коя, — подумал он. — Полусумасшедшие монахи не имеют ни семьи, ни имущества. Совсем не соображают, как опасен огонь. Готовы запалить костер в главном зале старого монастыря под самыми фресками, чтобы согреть

свои хилые мощи».

— А вот что-то поинтереснее, — пробормотал Матахати, обращая взгляд на нишу-токонома. Его привлекли не следы изысканного убранства или черепки драгоценной вазы. В нише стоял черный металлический котелок и кувшинчик для сакэ с обломанным носиком. В котелке оказались остатки риса, а в кувшине приятно забулькало, когда Матахати встряхнул его. Матахати расплылся в улыбке и поблагодарил судьбу, совершенно забывая, как это случается с голодными людьми, кто берет чужое.

Двумя большими глотками Матахати опустошил кувшинчик, съел рис и довольно похлопал себя по животу. Он присел у очага и вскоре задремал, но пришел в себя от жужжания насекомых, напоминавшего шум дождя. Оно доносилось не только с темного поля, снаружи дома, но и со стен, потолка и драных татами.

Засыпая, Матахати вдруг вспомнил об узелке, который он снял с погибшего самурая. Он тут же проснулся и развязал грязный кусок шелка, выкрашенного красителем из дерева сапан в темно-красный цвет. Матахати обнаружил пару чистого накрахмаленного белья и другие дорожные мелочи. Развернув белье, он увидел аккуратно завернутый в промасленную бумагу предмет, похожий по форме и размеру на свиток. Был еще и кошелек из пурпурной кожи, который с глухим стуком выпал на пол из складок белья. Руки Матахати затряслись от страха,, когда в кошельке он увидел изрядное количество серебра и золота. «Это не мои, а чужие деньги!» — напомнил он себе.

В промасленной бумаге был свиток на спице из китайской айвы, отороченный парчовой каймой. Матахати сразу же сообразил, что свиток содержит важный секрет, и осторожно развернул его. Свиток гласил:

 

СВИДЕТЕЛЬСТВО

 

Клятвенно свидетельствую, что передал Сасаки Кодзиро нижеследующие семь сокровенных способов фехтования школы Тюдзё:

Явные: стиль молнии, стиль колеса, закругленный стиль, стиль плывущей лодки.

Скрытые: Алмаз, Назидание, Бесконечное.

Выдано в деревне Дзёкёдзи уезда Усака Дэмэснэ провинции Этидзэн такого-то дня и месяца.

Канэмаки Дзисай, ученик Тоды Сэйгэна.

На листе, приложенном, видимо, позднее, Матахати прочел стихи:

Луна освещает Воду, которой нет

В невырытом колодце,

Рождая человека,

Без формы, без тени.

Матахати понял, что держит в руках диплом, выданный ученику, усвоившему все, что преподал его учитель, но имя Канэмаки Дзисай ничего не говорило Матахати. Он знал Ито Ягоро, который, приняв имя Иттосай, создал знаменитый и очень популярный стиль фехтования. Матахати не ведал, что Дзисай был учителем Ито. Не подозревал, что Дзисай — самурай выдающихся достоинств, овладевший истинным стилем Годы Сэйгэна, отойдя от дел, поселился в глухой деревне, чтобы в покое провести остаток дней и передать секреты стиля Сэйгэн узкому кругу избранных учеников.

Матахати снова посмотрел на первое имя. «Сасаки Кодзиро, видимо, и есть самурай, убитый в Фусими, — подумал он. — Отменный должен быть фехтовальщик, если ему выдали свидетельство об овладении стилем Тюдзё. Жаль, что он погиб. Теперь я понял, что хотел от меня Сасаки. Он просил передать все это кому-то, возможно, на его родине».

Матахати, вознеся краткую молитву Будде за упокой души Сасаки Кодзиро, поклялся, что непременно выполнит просьбу самурая. Подбросив дров в огонь, Матахати растянулся рядом с очагом и заснул.

Откуда-то издалека донесся звук флейты — играл монах. Мелодия изливала тоску, кого-то искала и звала. Печальные волны переливались над темными полями.

 

ВСТРЕЧА В ОСАКЕ

 

Поля лежали, укутанные серым туманом, и холодок раннего утра напоминал о приближающейся осени. Повсюду деловито сновали бурундуки, а на земляном полу в кухне покинутого дома тянулась цепочка свежих следов лисицы.

Нищий монах, дотащившись до дома на заре, бессильно рухнул на пол прихожей, не выпуская из рук флейту. Грязное кимоно и монашеское облачение намокли от росы и испачкались травой — он, как затерянная душа, блуждал в ночи. Монах приоткрыл глаза и сел. Нос его сморщился, ноздри раздулись, глаза выкатились, и он чихнул, содрогнувшись всем телом. Монах не обратил внимания на упавшую из носа каплю, которая закатилась ему в редкие усы. Посидев немного, он вспомнил, что со вчерашнего вечера осталось сакэ. Бормоча что-то, он побрел по длинному коридору в комнату с очагом. При дневном свете в доме оказалось больше комнат, чем ему показалось ночью, но он без труда нашел нужную ему. Он удивился, не обнаружив кувшина на месте. Его взору, однако, предстал незнакомец, который спал у очага, подложив локоть под голову. Изо рта у него тянулась струйка слюны. Стало ясно, куда подевалось сакэ.

Исчезла не только выпивка. Быстро оглядевшись, монах убедился, что не осталось ни рисинки в горшке от того, что он припас на завтрак. Без сакэ можно обойтись, но рис — дело жизни и смерти. Монах побагровел от гнева. Со свирепым рыком он изо всех сил пнул спящего. Матахати что-то промычал, высвободил руку из-под головы и приподнял голову.

— Ну, ты... ты... — давился от гнева монах, расталкивая Матахати.

— Ты что? — завопил Матахати, вскакивая на ноги. На его заспанной физиономии вздулись вены. — По какому праву ты бьешь меня? — кричал он.

— Надо бы поддать! Ты почему украл мой рис и сакэ?

— Они твои разве...

— А чьи же?

— Извини.

— Какой мне толк от твоих извинений?

— Прошу прощения.

— С тебя побольше причитается.

— Что же?

— Верни мое!

— Так ведь оно у меня в животе! Твоя еда поддержала меня ночью.

Как я верну?

— А меня что поддержит? Я целыми днями хожу, играя на флейте у ворот за жалкую горсть риса и несколько капель сакэ. Болван! Думаешь, что будешь воровать мою еду, а я спокойно смотреть? Верни сейчас же!

В голосе монаха звучало раздражение, и он казался Матахати голодным дьяволом, явившимся прямо из ада.

— Ну и скряга! — пренебрежительно возразил Матахати. — Нашел из-за чего поднимать шум. Подумаешь, пригоршня риса и два глотка сивухи!

— Можешь воротить нос от такой еды, тупица, но для меня она пропитание надень! — закричал монах, вцепившись Матахати в запястье. — Так просто не отделаешься.

— Не дури! — крикнул Матахати, вырывая руку.

Он схватил немолодого монаха за редкие волосы и хотел было швырнуть его на пол. К удивлению Матахати кошачье тощее тело монаха не сдвинулось с места. Он мгновенно мертвой хваткой зажал шею Матахати.

http://ki-moscow.narod.ru/

— Мерзавец! — завопил Матахати, недооценивший соперника. Было уже поздно. Монах, твердо уперевшись ногами в пол, с силой оттолкнул Матахати. Этот мастерский прием, обративший энергию Матахати против него самого, отбросил его в дальний угол соседней комнаты, припечатав спиной к стене. Доски под штукатуркой и столбы прогнили, поэтому большой кусок стены рухнул на Матахати. Выплюнув штукатурку, Матахати выхватил меч и бросился на монаха.

Монах приготовился к обороне с помощью флейты, но уже обессилел и жадно хватал ртом воздух.

— Ты затеял драку! — заорал Матахати, рассекая воздух мечом. Он промахнулся, но продолжал размахивать клинком, не давая монаху перевести дух. Лицо старика посерело, как у призрака. Он отскакивал, уворачиваясь от меча, но прыжки были вялыми, казалось, он вот-вот свалится. Вертясь, он издавал жалобный звук, похожий на стон умирающего, однако Матахати не удавалось задеть его мечом.

Матахати подвела собственная неосторожность. Монах выпрыгнул в сад, и Матахати сгоряча бросился следом, наступив на веранде на гнилую половицу. Нога его провалилась, и он упал. Монах тут же перешел в наступление. Схватив противника за ворот кимоно, он начал колотить его флейтой. Удары градом сыпались на макушку, виски, плечи. При каждом ударе монах утробно крякал. С ногой в ловушке Матахати был беспомощным. Ему казалось, что голова распухла, как бочонок, но тут ему повезло. Из-за пазухи кимоно посыпались золотые и серебряные монеты. После каждого удара флейты слышался заманчивый звон выпавшей монеты.

— Что это? — раскрыл рот монах, выпустив свою жертву.

Матахати, быстро вытащив ногу, отскочил в сторону, но гнев монаха уже иссяк. Ни ноющая рука, ни хриплое дыхание не мешали ему завороженно смотреть на деньги.

Матахати, держась за гудящую от боли голову, заговорил:

— Видишь, старый дурак? Зачем было скандалить из-за горсти риса и нескольких глотков сакэ? У меня полно денег. Бери, если хочешь, но взамен получишь все свои удары. Подставляй голову, и я расквитаюсь за твой рис и пойло с процентами!

Монах, не отвечая на оскорбление, пал ниц и разрыдался. Матахати несколько поостыл, но не удержался от колкости:

— Смотрите-ка! Увидел деньги, и ноги подкосились.

— Какой стыд, позор! — причитал монах. — Почему я так глуп? Монах упрекал себя с той же страстностью, с какой только что колотил Матахати. В нем чувствовался незаурядный характер.

— Какой я болван! — продолжал он. — Никак не образумлюсь! Дожил до седин! И это после того, как меня отвергли люди и я пал ниже любого смертного!

Монах забился головой о черную колонну.

— Зачем я играю на сякухати? Не для того ли, чтобы изгнать через пять отверстий флейты свои заблуждения, глупость, похоть, себялюбие, дьявольские страсти? Как я допустил драку не на жизнь, а на смерть из-за ничтожной еды и питья? К тому же с человеком, годящимся мне в сыновья? — стонал он.

Матахати впервые видел такое самоистязание. Старик то плакал, то бился головой о столб. Казалось, он хотел расколоть себе лоб. Он побил себя сильнее, чем Матахати. Кровь потекла из рассеченной брови монаха.

Матахати решил, что пора остановить монаха.

— Хватит! — обратился он к монаху. — Соображаешь, что делаешь?

— Оставь меня!

— Что с тобой?

— Ничего особенного.

— Причина должна быть! Ты не болен?

— Нет.

— В чем же дело?

— Ненавижу себя. Забил бы себя до смерти и швырнул бы труп воронам, но не желаю умереть круглым дураком. Хочу стать сильным и честным человеком, прежде чем покину бренную плоть. Меня бесит то, что я теряю самообладание. Может, это в самом деле болезнь?

Матахати стало жалко старика. Подобрав деньги, он попытался вложить несколько монет в его руку.

— Я тоже отчасти виноват, — сказал извиняющимся тоном Матахати. — Возьми деньги, может, простишь меня.

— Не надо! — воскликнул монах, отдергивая руку. — Мне не нужны деньги, говорю тебе!

Человек, недавно бушевавший из-за чашки риса, сейчас с отвращением взирал на золото. Тряся головой, монах на коленях попятился

назад.

— Чудной ты, — сказал Матахати.

— Не совсем.

— Поведение твое все же странное.

— Не обращай внимания.

— Ты, судя по говору, из западных провинций.

— Правильно, я родом из Химэдзи.

— Неужели? А я почти твой земляк, из Мимасаки!

— Мимасака? — повторил монах, пристально глядя на Матахати. —

А поточнее?

— Их деревни Ёсино, вернее, из Миямото.

Старик успокоился. Сев на порог, он негромко заговорил:

— Миямото? Да, есть что вспомнить. Однажды я нес службу в отряде в остроге Хинагура. Я хорошо знаю те края.

— Вы, значит, были самураем в Химэдзи?

— Да. Сейчас в это трудно поверить, но тогда я был воином. Меня зовут Аоки Тан...

Монах неожиданно замолк на полуслове, потом торопливо произнес:

— Нет! Все выдумка! Забудь, что я сказал. — Он поднялся на ноги. — Пойду в город поиграть на флейте и раздобыть немного рису. — С этими словами он торопливо направился к зарослям мисканта.

 

После ухода старика Матахати засомневался, правильно ли он поступил, предлагая монаху деньги убитого самурая. Он не мудрствуя разрешил вопрос, сказав себе, что лишь берет взаймы и немного.

«Если я должен доставить вещи убитого на его родину, как он пожелал, мне понадобятся деньги на путевые расходы. Откуда их взять, как не из его кошелька?» — рассуждал Матахати.

Объяснение пришлось кстати. С того дня Матахати начал понемногу тратить деньги.

Неясным оставался вопрос о свидетельстве, выданном на имя Сасаки Кодзиро. Убитый самурай походил на ронина, но он, возможно, состоял на службе у какого-нибудь даймё. У Матахати не было зацепки, чтобы гадать, откуда происходил самурай, поэтому он не знал, куда доставить свидетельство. Он мог лишь разыскать учителя фехтования по имени Канэмаки Дзисай, который, несомненно, знал все о Сасаки.

По пути из Фусими в Осаку Матахати расспрашивал во всех постоялых дворах, чайных домиках, харчевнях о Дзисае, но никто не знал о нем. Не помогала и подсказка, что Дзисай является признанным последователем Годы Сэйгэна. В конце концов самурай, с которым Матахати познакомился в пути, что-то припомнил:

— Я слышал о Дзисае, он должен быть глубоким стариком, если вообще жив. Говорили, что он будто бы ушел на восток и уединился, кажется, в деревне в Кодзукэ. Если тебе нужны подробности, пойди в замок Осака и спроси человека по имени Томита Мондоносё.

Мондоносё был одним из наставников Хидэёри в боевом искусстве и, как уверял спутник Матахати, происходил из того же рода, что и Сэйгэн.

Матахати решил воспользоваться весьма смутным указанием. В Осаке он снял комнату в дешевом постоялом дворе на одной из оживленных улиц и начал расспрашивать хозяина о Томите Мондоносё, служащем в замке Осака.

— Да, я слышал это имя, — ответил тот. — По-моему, он приходится внуком Тоде Сэйгэну. Он не личный наставник князя Хидэёри, а дает уроки фехтования некоторым самураям из замка. Вернее, преподавал. Говорят, несколько лет назад он уехал в провинцию Этидзэн. Да-да, именно так. Можно поехать в Этидзэн на поиски, но вдруг они окажутся пустыми. Лучше поговорить с Ито Иттосаем, а не пускаться наугад в длинное путешествие. Я точно знаю, что Томита изучал стиль Тюдзё под руководством Дзисая до того, как придумал собственный стиль.

Совет показался Матахати толковым. Начав поиск Иттосая, он снова зашел в тупик. Иттосай жил до недавнего времени в маленьком доме в Сиракаве, на восточной окраине Киото, но потом куда-то исчез, и его не видели ни в Киото, ни в Осаке.

Решимость Матахати поостыла, и он было прекратил поиски. Блеск и суета городской жизни подогревали его честолюбие, волновали молодое воображение. Перед ним распахнут город, а он должен тратить время на розыск родственников погибшего? Здесь было чем заняться — всюду требовались молодые люди. В замке Фусими власти методично осуществляли политику Токугавы. Тем временем в замке Осака военачальники набирали ронинов, чтобы создать армию. Действовали они, конечно, не явно, но довольно свободно, так что любой об этом знал. Действительно, ронинам в Осаке жилось лучше, чем в другом замковом городе страны.

Ошеломительные слухи ходили по городу. Например, говорили, что Хидэёри тайно снабжает деньгами беглых даймё — Гото Матабэя, Санаду Юкимуру, Акаси Камона и даже коварного Тёсокабэ Моритику, который теперь снимал дом на узкой улочке на окраине города.

Несмотря на молодость, Тёсокабэ обрил голову на манер буддийских монахов и принял имя Итимусай — «Человек одной мечты». Таким образом он дал понять окружающим, что заботы бренного мира его уже не волнуют, и проводил время в утонченных развлечениях. Все, однако, знали, что на службе у него состоят около восьми сотен ронинов, уверенных в том, что, когда пробьет час, Тёсокабэ восстанет, дабы отомстить за своего покровителя Хидэёри. Поговаривали, что все его расходы, включая жалованье ронинов, оплачивал Хидэёри из личных средств.

Матахати прожил в Осаке два месяца, поняв, что этот город подходит ему. Именно здесь он ухватится за соломинку, которая принесет ему успех. Впервые за многие годы он чувствовал себя сильным и бесстрашным, как перед уходом на войну. Матахати вновь был здоровым и бодрым, его не беспокоило то, что деньги убитого самурая таяли. Он верил в свое счастье, а каждый день дарил радость. Матахати не покидало ощущение, будто вот-вот он вскарабкается на скалу, где на него посыплется золото.

Новая одежда! Вот что ему нужно. Матахати купил одежду с иголочки, тщательно выбрав ткань потеплее, потому что надвигалась зима. Решив, что постоялый двор дороговат, он снял комнату у седельщика неподалеку ото рва Дзюнкэй, а ел в городских харчевнях. Он осмотрел все, что хотел, возвращался к себе, когда хотел, порой не ночевал дома. Предаваясь счастливой беззаботности, Матахати внимательно приглядывался к людям, выискивал знакомого, который помог бы ему поступить на хорошую службу к влиятельному даймё.

Ограниченность средств вынуждала Матахати быть экономным. Он считал, что сейчас ведет себя разумнее, чем когда-либо прежде. Истории о самураях, недавно месивших грязь на поденщине на строительстве, а теперь разъезжающих по городу с пышной свитой в двадцать человек и запасной лошадью, подстегивали воображение Матахати.

Порой Матахати впадал в уныние. «Мир — это каменная стена, — Думал он. — Камни пригнаны так плотно, что нет ни щелки, в которую можно было бы протиснуться». Тоска быстро проходила. «О чем я? — рассуждал он. — Всегда так кажется, пока не подвернулся удобный случай. Трудно пробиться к счастью, но если повезет...»

Матахати спросил хозяина-седельщика, где можно найти приличное место, и тот не задумываясь ответил:

— Ты сильный и молодой. Попытай счастье в замке, там наверняка найдется что-нибудь подходящее.

Найти место оказалось совсем не просто. В последний месяц года Матахати сидел без работы, а деньги были наполовину истрачены.

Под зимним солнцем самого оживленного месяца года толпы людей на улицах казались на редкость беззаботными. В центре города ещё оставались незастроенные участки, трава на которых по утрам покрывалась инеем. Днем грязь на улицах оттаивала, и ощущение зимы пропадало под грохот барабанов и звон гонгов, которыми торговцы зазывали покупателей. Бумажные флаги и украшенные перьями копья перед наскоро сколоченными балаганами извещали публику о представлении, а чтобы любопытные не заглядывали даром, балаганы были занавешены драными циновками. Зазывалы наперебой заманивали публику в захудалые театрики.

В воздухе висел запах дешевого соевого соуса. В лавках мужчины сидели со скрещенными волосатыми ногами, набивали рот едой и ржали, как жеребцы. В сумерках появлялись стайки женщин с набеленными лицами, одетых в кимоно с длинными рукавами. Они жеманничали и жевали поджаренные бобы.

Однажды вечером в питейной лавке, которую на углу улицы устроил торговец сакэ, поставив несколько столиков, два ее завсегдатая затеяли драку. Было неясно, кто победил, но драчуны позорно бежали, Оставляя за собой следы крови. Героем оказался Матахати, разогнавший подравшихся горожан.

— Спасибо вам, — поблагодарил продавец сакэ. — Если бы не вы, всю посуду перебили бы.

Продавец, непрестанно кланяясь, подал Матахати кувшинчик с сакэ, сказав, что оно подогрето в самый раз. В знак признательности он подал и закуски.

Матахати был доволен собой. Драка возникла между двумя поденщиками, они сбежали, когда Матахати пригрозил убить их обоих, коли те что-нибудь сломают в лавке.

— У вас полно народу, — дружелюбно заметил Матахати.

— Конец года. Есть и случайные прохожие, но и завсегдатаев немало.

— И погода радует.

Матахати раскраснелся от сакэ. Подняв очередную чашечку, он вспомнил, как поклялся не пить перед тем, как нанялся на стройку в Фусими. Как-то незаметно он снова начал выпивать. «Совсем, что ли, нельзя пропустить чарочку-другую?» — убеждал он себя.

— Дай-ка мне еще кувшинчик, старина! — приказал он.

Тихо сидевший рядом с Матахати человек был тоже ронином. Его длинный и короткий мечи выглядели внушительно, горожане, верно, уступали ему дорогу, хотя воротник его был засален, а поверх кимоно не было хаори.

— И мне тоже, да побыстрее! — крикнул ронин.

Положив правую ногу на колено левой, он изучающе оглядел Матахати. Взгляд ронина добрался до лица Матахати.

— Здравствуй! — с улыбкой произнес ронин.

— Здравствуй! — ответил Матахати. — Выпей моего сакэ, пока твое подогревают.

— Спасибо, — сказал ронин, протягивая свою чашечку. — Вообще-то позорно быть пьяницей. Я увидел тебя за чаркой, а потом запах сакэ донесся до меня и словно бы за рукав затащил сюда. — Ронин залпом осушил чашечку.

Он понравился Матахати. Ронин держался дружелюбно, в нем чувствовалась какая-то неуемность. Пил он мастерски. Матахати допивал один кувшинчик, а ронин уже опорожнил пять, совсем не хмелея.

— Обычно ты сколько выпиваешь? — поинтересовался Матахати.

— Не считал, — небрежно ответил ронин. — Десять — двенадцать, если настроение хорошее.

Они разговорились о положении в стране. Ронин, расправив плечи, сказал:

— Да кто такой Иэясу? Как он посмел пренебречь правами Хидэёри и назвать себя верховным правителем? Он ничто без поддержки Хонды Масадзуми и еще нескольких старых сторонников. Хладнокровие, лицемерие и средние способности — только и всего. По-моему, у него есть только политическое чутье, которого обычно недостает военным. Я хотел, чтобы при Сэкигахаре победил бы Исида Мицунари, но он оказался слишком непрактичным, чтобы организовать вокруг себя даймё, да и положение его не слишком высокое.

Откровенно изложив свои взгляды, ронин вдруг спросил:

— Если Осака и Эдо снова столкнулись бы, чью сторону ты примешь?

Матахати тут же выпалил:

— Осаки!

— Хорошо!

Ронин поднялся с кувшинчиком в руке:

— Ты — наш человек! Выпьем за это! Ты откуда... Ах, да! Следовало бы сначала самому представиться. Меня зовут Акакабэ Ясома. Я из Гамо. Ты, может, слышал о Бане Данъэмоне? Так вот, он мой друг. На днях мы с ним встречаемся. Сусукида Хаято Канэскэ тоже мой друг, он важный военачальник в замке Осака. Мы вместе странствовали, когда он еще был ронином. Раза четыре я встречал Оно Суриноскэ, но он слишком мрачный на мой вкус, хотя и более влиятельный, чем Канэскэ.

Ронин остановился и замолчал, словно соображая, не сболтнул ли чего лишнего, потом спросил:

— А ты кто?

Матахати, не слишком доверяя рассказам нового знакомого, все же не хотел оставаться в тени.

— Слыхал о Тоде Сэйгэне? — спросил Матахати. — Создателе стиля Томиты?

— Это имя мне знакомо.

— Так вот, моим учителем был великий и бескорыстный отшельник Канэмаки Дзисай, который перенял истинный стиль Томиты от Сэйгэна, а потом разработал стиль Тюдзё.

— Ты, стало быть, настоящий мастер меча.

— Верно, — ответил Матахати. Затеянная им игра понравилась ему.

— Я так и предполагал, — сказал Ясома. — У тебя тренированное тело, ты выглядишь способным человеком. Как тебя звали, когда ты тренировался у Дзисая? Извини, если я слишком любопытный.

— Сасаки Кодзиро, — ответил Матахати, не моргнув глазом. — Ито Ягоро, создатель стиля Итто, был старшим учеником в той же школе.

— Неужели? — изумленно воскликнул Ясома.

У Матахати мелькнула мысль, не взять ли свои слова обратно, но он опоздал. Ясома, встав на колени, склонился в глубоком поклоне. Путь к отступлению был отрезан.

— Простите меня! — сказал Ясома. — Я слышал много раз о выдающемся мастерстве Сасаки Кодзиро. Извините, что не оказал вам должного уважения. Я ведь не знал, кто вы.

Матахати с облегчением вздохнул. Окажись Ясома другом или знакомым Кодзиро, тогда Матахати пришлось бы постоять за свою жизнь.

— Не надо таких поклонов, — великодушно произнес он. — Если ты будешь держаться строго по этикету, мы не сможем говорить как друзья.

— Тебе, верно, надоела моя болтовня.

— Что ты! У меня нет ни положения, ни должности. Я просто молодой человек, несведущий в мирских делах.

— Ты ведь великий фехтовальщик. Я столько о тебе слышал! Всматриваюсь и вижу: передо мной сам Сасаки Кодзиро.

Ясома пристально смотрел на Матахати.

— Несправедливо, что у тебя нет официальной должности.

— Я был поглощен овладением боевым искусством, поэтому не успел обзавестись друзьями, — простодушно отозвался Матахати.

— Понятно. Тебя разве не интересует хорошее место?

— Нет, я всегда думал, что придется искать покровителя и поступить на службу, но пока еще не созрел до такого решения.

— Ясное дело. С твоей репутацией фехтовальщика не так-то просто в мире. Будешь молчать о себе, никто внимания не обратит, как бы талантлив ты ни был. Вот я, например, даже не подозревал, кто ты, пока ты не рассказал. Ты меня поразил.

Ясома, помолчав, продолжил:

— Я с радостью помогу тебе, если хочешь. Я, правда, уже попросил своего друга Сусукиду Канэскэ подыскать мне подходящее место. Хотелось бы попасть в замок Осака, хотя там не ахти как платят. Уверен, что Канэскэ будет счастлив похлопотать за такого человека, как ты. Если хочешь, я готов поговорить с ним.

Ясома распинался о блестящих перспективах, а Матахати не мог отделаться от ощущения, что угодил в ситуацию, из которой будет нелегко выпутаться. Он нуждался в заработке, но выдавать себя за Сасаки Кодзиро слишком опрометчиво. С другой стороны, назовись он Хонъидэном Матахати, деревенским самураем из Мимасаки, Ясома не предложил бы помощь, да еще и смотрел бы на Матахати сверху вниз. Имя Сасаки Кодзиро произвело воистину сильное впечатление.

Есть ли повод для волнений? Настоящий Кодзиро умер, а Матахати был единственным человеком, знавшим об этом. У него было свидетельство, единственный документ, удостоверяющий личность погибшего Сасаки. Без него власти не в состоянии установить личность ронина, да едва ли начнется расследование. В конце концов, Сасаки был лишь лазутчиком, которого забили камнями. Матахати убедил себя, что его тайну никогда не разоблачат. В его голосе созрел смелый план — с этой минуты он стал Сасаки Кодзиро.

— Счет! — крикнул Матахати, доставая несколько монет из кошелька.

Видя, что Матахати уходит, Ясома смущенно пролепетал:

— А мое предложение?

— А, да! — отозвался Матахати. — Буду благодарен, если ты поговоришь со своим другом от моего имени. Здесь не место обсуждать такие важные дела. Надо найти спокойное заведение, где нам никто не

помешает.

— Конечно, пойдем! — с готовностью согласился Ясома. Он не возразил, когда Матахати оплатил и его счет.

Скоро они очутились в квартале вдали от главной улицы. Матахати хотел было пригласить новообретенного друга в приличное питейное заведение, но тот заявил, что это пустая трата денег. Ясома предложил дешевое, но более интересное место. Красноречиво описывая прелести веселого квартала, Ясома повел Матахати в местечко, известное под игривым названием «Город монахинь». Говорили, не слишком преувеличивая, что здесь находится тысяча домов развлечений. Дела шли так бойко, что за ночь сжигали шестнадцать тысяч литров лампового масла. Поначалу Матахати с прохладцей отнесся к предложению Ясомы, но вскоре его обволокла беззаботная атмосфера квартала.

Веселые дома тянулись вдоль отвода от крепостного рва, который наполнялся водой в прилив. Приглядевшись, под водой можно было различить крабов и рачков, мелкую рыбешку, ползающих по дну под стенами с красными фонарями. Матахати, понаблюдав за ними, почувствовал отвращение к водяной живности, похожей на ядовитых скорпионов.

Население квартала состояло в основном из женщин с густо набеленными лицами. Попадались хорошенькие личики, но было много женщин в возрасте за сорок. Они прохаживались по улицам с грустными глазами, укутав голову от холода и обнажая черненные лаком зубы в улыбке, пытаясь увлечь встречных мужчин.

— Сколько же их! — удивленно вздохнул Матахати.

— А я что говорил! — подхватил Ясома, словно оправдывая женщин. — Они куда лучше служанок из чайных домиков или певичек, с которыми обычно связываются. Некоторых отталкивает продажная любовь, но проведешь зимнюю ночь с одной из этих женщин, поговоришь о ее семье, о том о сем и поймешь, что они самые обыкновенные женщины. Не надо осуждать их за то, что они торгуют собой. Некоторые были наложницами сегуна, у многих отцы состояли на службе у даймё, а потом потеряли власть. Сейчас повторяется то, что случилось сотни лет назад, когда Минамото победил дом Тайры. Здесь ты убедишься, мой друг, что мусор в сточных канавах мирской жизни состоит в значительной мере из опавших цветов.

Новые друзья зашли в один из домов. Матахати положился на Ясому, который оказался бывалым человеком. Ясома ловко заказывал сакэ, обходительно беседовал с девушками, словом, был неподражаем. Матахати тоже развеселился.

Друзья развлекались до утра, но даже к полудню Ясома не выказал признаков утомления. Матахати отвел душу за годы, проведенные в чулане в «Ёмоги», но изрядно устал. Наконец, почувствовав, что больше пить не может, Матахати сказал:

— Пошли! С меня хватит. Ясома и не думал уходить.

— Посидим до вечера, — предложил он.

— Почему до вечера?

— У меня встреча с Сусукидой Канэскэ. Сейчас пока рано к нему идти. К тому же как я могу толковать с ним о тебе, не зная, чего ты хочешь.

— Пожалуй, не стоит сразу требовать большого жалованья?

— Нельзя дешево предлагать себя. Самурай твоего ранга волен запросить любую сумму. Собьешь себе цену, если согласишься получать столько, сколько и прежде. Почему бы не сказать, что твоя ставка — пятьсот коку риса в год? Уверенный в себе самурай может рассчитывать и на большее. Ты не должен держаться так, будто согласен на первое предложение.

Смеркалось, и на улицах, лежащих в тени гигантского замка Осака, быстро темнело. Покинув веселое заведение, Матахати и Ясома направились через город в один из богатых районов, где жили самураи. Холодный ветер, дувший им вслед со стороны рва, выветрил из них хмель.

— Вон дом Сусукиды, — сказал Ясома.

— С навесом над воротами?

— Нет, следующий. Угловой.

— Большой дом, ничего не скажешь.

— Канэскэ всего добился сам. До тридцати лет о нем никто и не слыхал, а сейчас...

Матахати сделал вид, что замечание Ясомы его мало волнует. Дело не в том, что не доверял ему, напротив, он уверился в Ясоме настолько, что не подвергал сомнению ни единого его слова. Матахати решил, что лучше держаться равнодушно. Глядя на усадьбы даймё вокруг огромного замка, Матахати ощутил новый прилив юношеского честолюбия, которое шептало ему: «Ты будешь жить в таком же доме, ждать недолго».

— А теперь, — проговорил Ясома, — пойду к Канэскэ и поговорю с ним о тебе. Да, а как насчет денег?

— Да, да! Конечно! — сказал Матахати, понимавший, что взятка в порядке вещей.

Он достал из-за пазухи кошелек, невольно отметив, что в нем осталась лишь треть от былого веса. Высыпав деньги на ладонь, он сказал:

— Вот все, что у меня есть. Достаточно?

— Вполне!

— Не завернешь во что-нибудь?

— Нет! Не один Канэскэ берет вознаграждение за устройство на хорошее место. Все так делают, причем открыто. Стесняться нечего.

Оставив себе несколько монет, Матахати отдал остальное Ясоме. Матахати стало не по себе, когда Ясома спокойно удалился со всем его состоянием.

— Ты уж постарайся! — крикнул Матахати ему вслед.

— Полный порядок! Станет упираться, так я верну деньги. Не он один пользуется влиянием в Осаке. Я могу попросить Оно или Готу. У меня полно знакомых.

— Когда я получу ответ?

— Давай прикинем. Можешь подождать меня здесь, но ведь ты не захочешь мерзнуть на холодном ветру. Покажешься кому-нибудь подозрительным. Встретимся завтра!

- Где?

— Давай на пустыре, где показывают представления.

— Договорились!

— А лучше всего ждать меня в питейном заведении, где мы познакомились.

Они условились о времени. Ясома, помахав рукой, решительно расправив плечи, вошел в ворота усадьбы, что произвело на Матахати должное впечатление. Он окончательно удостоверился, что Ясома вправду знает Канэскэ с тех времен, когда тот влачил скромное существование. Матахати, уверовав в успех, в ту ночь видел счастливые сны.

На следующий день Матахати шагал по оттаявшей уличной грязи к пустырю, где разыгрывали представления. Как и накануне, дул пронзительный ветер. Улицы были полны народу. Матахати прождал до захода солнца, но Акакабэ Ясома так и не появился.

На следующий день Матахати снова пришел на условленное место. «Что-то его задерживает, — утешал он себя, провожая глазами прохожих. — Сегодня наверняка объявится». Но Ясомы не было.

— Третий день жду, — сообщил Матахати упавшим голосом хозяину.

— Кого вы ждете?

— Человека по имени Акакабэ Ясома. Я с ним познакомился у вас

несколько дней назад. Матахати в подробностях рассказал хозяину лавки о своем деле.

— Вот негодяй! — воскликнул тот. — Так он пообещал устроить вас на службу, а сам украл деньги?

— Он не украл. Я их сам отдал, чтобы передать человеку по имени Сусукида Канэскэ. Вот жду ответа.

— Бедняга! Можете прождать сто лет и не увидеть его.

— Почему?

— Да ведь он известный мошенник. Тут их полным-полно. Заприметив простака, цепляют его на крючок. Сначала я хотел вас предупредить, но потом решил не вмешиваться. Посчитал, что вы сами раскусите проходимца по его ухваткам. А вас надули и обобрали. Плохи дела!

Торговец сакэ искренне сочувствовал Матахати. Он утешал его объясняя, что нет позора быть обманутым осакскими жуликами. Вопрос чести не слишком волновал Матахати. Он негодовал от потери денег, с которыми уплыли его радужные мечты. Матахати потерянно смотрел на текущую мимо толпу.

— Поспрашивайте вон там, рядом с балаганом фокусника, хотя навряд ли что прояснится, — продолжал продавец сакэ. — Местное отребье часто собирается там для игры. Заполучив деньги, Ясома наверняка захочет увеличить свой капитал.

— Спасибо! — воскликнул обнадеженный Матахати. — Который из балаганов? — спросил он, вскакивая на ноги.

Место, указанное продавцом сакэ, было огорожено бамбуковым забором. У входа в балаган надрывались зазывалы, на флагах по бокам деревянных ворот значились имена известных фокусников. Из-за полотнищ и соломенных циновок, закрывавших щели в заборе, неслась необычная музыка вперемешку с громкой скороговоркой комедиантов и хлопками зрителей.

Позади балагана Матахати нашел еще один вход. Стоявший на стреме человек спросил:

— Играть?

Матахати кивнул, и его пропустили. Он вошел в небольшое пространство под открытым небом, огороженное полотнищами. Посредине сидели кружком десятка два неприглядного вида игроков. Все взоры устремились на вошедшего Матахати, и один из типов потеснился, чтобы дать ему место.

— Мне нужен Акакабэ Ясома, — сказал Матахати.

— Ясома? — переспросил кто-то. — Погоди, его что-то не видно последнее время. Почему бы?

— Думаете, он будет позже?

— Почем я знаю? Садись и играй.

— Я не играть пришел.

— Что ты тогда здесь делаешь?

— Ищу Ясому. Простите, что побеспокоил вас.

— Почему ты заявился именно сюда?

— Я же извинился, — ответил Матахати, не скрывая раздражения.

— А ну-ка постой! — угрожающе произнес один из игроков, поднимаясь со своего места. — Так просто не отделаешься. Ты должен заплатить за вход сюда, даже если и не играл.

— У меня нет денег.

— Нет денег? Хорошо! Высматриваешь, где бы чего прихватить? Вор проклятый!

— Я не вор! Не смей меня обзывать! — Матахати схватился за эфес меча, что лишь позабавило игрока.

— Болван! Я бы и два дня не прожил в Осаке, если бы боялся таких, как ты. Только попробуй вытащить меч!

— Я не шучу, предупреждаю!

— Неужели?

— Знаешь, кто я?

— Откуда же?

— Я Сасаки Кодзиро, преемник Тоды Сэйгэна из деревни Дзёкёдзи провинции Этидзэн. Он создал стиль Томиты, — вызывающе объявил Матахати, уверенный, что его слова обратят противника в бегство. Ничего, однако, не произошло. Игрок, сплюнув, обернулся к приятелям.

— Послушайте только! Парень щеголяет дурацкими именами и грозит нам мечом. Посмотрим, как он им владеет. Думаю, потешит нас задаром.

Матахати, воспользовавшись беспечностью противника, неожиданно вытащил меч и рубанул по спине игрока. Тот подскочил с воплем:

— Сукин сын!

Матахати выскочил наружу и нырнул в толпу. Ему удалось скрыться, перебегая от одной толпы к другой, но ему везде мерещились преследователи. От страха он стал искать убежища понадежнее.

Убегая, он чуть не ткнулся носом в большого тигра, измалеванного на полотне, натянутом на бамбуковом заборе. Перед входом был флаг с изображением трезубца и змеиного глаза, под которым на пустом ящике стоял зазывала, хрипло выкрикивая:

— Смотрите тигра! Заходите и увидите тигра! Путешествие за тысячу километров. Великий полководец Като Киёмаса собственноручно поймал огромного тигра в заморском лесу. Спешите видеть диковинку!

Выкрики зазывалы были ритмичными и завораживающими.

Матахати, бросив монету служителю, проскользнул в балаган. Почувствовав себя в безопасности, он озирался в поисках зверя. В дальнем конце балагана на деревянном помосте лежала шкура тигра, похожая на белье после стирки. Зрители с любопытством глазели на нее, не возмущаясь тем, что зверь не живой и даже распотрошен.

— Вот он какой, тигр! — говорил один.

— Здоровый!

Матахати стоял сбоку от шкуры, и вдруг ему почудился знакомый голос. Не веря своим ушам, он оглянулся и увидел пожилых мужчину и женщину.

— Дядюшка Гон, — говорила женщина, — это ведь мертвый тигр. Старый самурай, перегнувшись через бамбуковые перила, пощупал шкуру и рассудительно ответил:

— Конечно. Одна шкура.

— Но зазывала говорил так, словно тигр живой.

— В этом, верно, и состоит суть ремесла зазывалы, — усмехнулся старик.

Осуги не было смешно. Она сердито поджала губы.

— Не глупи! Если тигр ненастоящий, то нечего заманивать враньем, а шкуру я могу посмотреть и на картине. Пойдем потребуем назад Наши деньги!

— Не поднимай шум, сестрица. Людей насмешишь.

249

— Пусть смеются, я не гордая. Не хочешь, так я пойду сама. Осуги протискивалась сквозь толпу. Матахати попытался укрыться за спинами зрителей, но было уже поздно. Старик Гон заметил его.

— Матахати! Ты ли? — закричал он. Подслеповатая Осуги пролепетала, заикаясь:

— Что, что ты сказал, Гон?

— Не видишь? Здесь только что стоял Матахати, прямо за твоей спиной.

— Не может быть!

— Стоял здесь, а потом убежал.

— Куда? Куда побежал?

Старики выбрались из деревянных ворот на запруженную народом улицу, окутанную вечерними сумерками. Матахати убегал, натыкаясь на встречных.

— Сынок, подожди! — кричала Осуги.

Матахати оглянулся. Его мать как безумная трусила за ним. Дядюшка Гон отчаянно махал руками.

— Матахати! — кричал Гон. — Почему ты убегаешь? Стой, Матахати!

Поняв, что сына не догнать, Осуги, вытянув дряблую шею, завопила на всю улицу:

— Держи вора! Хватай его!

Тут же несколько человек присоединились к погоне, и бежавшие впереди напали на Матахати, размахивая бамбуковыми шестами.

— Держи его крепче!

— Негодяй!

— Тресни ему как следует!

Толпа окружила Матахати, некоторые плевали в него. Подоспев с дядюшкой Гоном, Осуги гневно обрушилась на преследователей. Вцепившись в рукоятку короткого меча, она растолкала зевак.

— Что вы делаете? — кричала она, оскаля зубы. — Почему вы нападаете на этого человека?

— Он вор.

— Не вор, а мой сын! - Сын?

— Да, мой сын, сын самурая, и не вам, городской черни, его бить. Только посмейте тронуть его!

— Ты шутишь! А кто минуту тому назад кричал «вор»?

— Я не отрицаю. Я преданная мать. Подумала: если закричу «держи вора!», то мой сын остановится. Но кто просил вас, олухи, бить его? Возмутительно!

Толпа расходилась, пораженная решимостью старухи. Осуги, схватив непутевого сына за шиворот, поволокла его во двор близлежащего храма. Дядюшка Гон остался у ворот храма, наблюдая за сценой. Не выдержав, он подошел к Осуги.

— Сестрица, ты не должна так обходиться с Матахати, Он уже не ребенок.

Дядюшка Гон попытался снять ее руку с воротника Матахати, но и бесцеремонно оттолкнула старика.

— Не вмешивайся! Он мой сын, и я его накажу по-своему. Без тебя справлюсь. Помалкивай и не лезь не в свое дело. Матахати, неблагодарный! Я тебе покажу!

Говорят, что с годами люди делаются откровеннее и прямолинейнее. Осуги своим поведением подтверждала это. Другая мать рыдала бы от радости, но Осуги кипела от возмущения.

Она поставила Матахати на колени и била его головой оземь.

— Подумать только! Убегать от родной матери! Ты родился не от деревяшки, бездельник, ты мой сын.

Осуги принялась шлепать Матахати, как малое дитя.

— Уже не чаяла увидеть тебя живым, а ты, оказывается, болтаешься в Осаке. Позор! Никудышный малый! Почему не явился домой и не воздал уважение предкам? Почему ни разу не удосужился показаться на глаза матери? Вся родня исстрадалась, тревожась за тебя.

— Пожалуйста, мамочка! — умолял Матахати как маленький. — Прости меня, я больше так не буду. Знаю, что поступил плохо. Я не мог вернуться домой, потому что не оправдал твоих надежд. Я не хотел скрываться от вас. Увидев вас, я так удивился, что невольно побежал. Я стыжусь себя и не могу смотреть в глаза тебе и дядюшке Гону.

Матахати закрыл лицо руками. Нос Осуги сморщился, и она тоже начала всхлипывать, но сию же минуту сдержала себя. Гордость не позволяла выказывать слабость.

— Ты действительно не делал ничего путного все эти годы, раз стыдишься себя и сознаешься, что позоришь своих предков, — едко заметила Осуги.

Дядюшка Гон вмешался в разговор:

— 'Ну, довольно. Будешь так его корить, он просто надломится душой.

— Кому я велела не вмешиваться? Ты мужчина и обязан держаться непреклонно. Я — мать и должна поступать строго, но справедливо, как делал бы его отец, будь он в живых. Матахати заслуживает наказания, и я еще не закончила. Матахати! Сядь прямо и смотри мне в глаза!

Осуги чинно села на землю и указала Матахати на его место.

— Да, мама, — послушно пролепетал Матахати, поднимая запачканные грязью плечи от земли и становясь на колени. Он боялся гнева матери. Он мог бы надеяться на ее снисхождение по случаю встречи, но слова матери о долге перед предками усугубляли его положение.

— Запрещаю утаивать что-либо от меня! — проговорила Осуги. — А теперь выкладывай, что ты делал с тех пор, как сбежал в Сэкигахару. Говори и не умолкай, пока я не услышу все, что хочу знать.

— Ничего не скрою, — ответил Матахати, окончательно подавленный решимостью матери.

Сдержав слово, он рассказал все в мельчайших подробностях: как они ускользнули с поля битвы после разгрома и скрывались в Ибуки, как он спутался с Око и стал жить за ее счет, как провел несколько лет с ненавистной женщиной, как теперь он искренне раскаивается в содеянном. Матахати почувствовал облегчение, как будто его вывернуло желчью. Признание принесло ему покой.

Дядюшка Гон, слушая племянника, изумленно хмыкал. Осуги осуждающе прищелкнула языком:

— Я потрясена твоим поведением. А теперь скажи, что ты сейчас делаешь? Ты неплохо одет. Пристроился на приличную должность?

— Да, — ответил Матахати. Ответ сорвался с губ без его ведома, и он поспешил поправиться: — Нет, вернее сказать, у меня нет должности.

— На что живешь?

— Зарабатываю мечом. Преподаю фехтование.

Ответ прозвучал правдоподобно и произвел желаемый эффект.

— Правда? — с явным интересом произнесла Осуги. Нечто вроде удовлетворения впервые мелькнуло на ее лице. — Фехтование? — продолжала она. — Конечно, мой сын обязан был найти время для совершенствования своего мастерства даже при его образе жизни. Слышишь, Гон? Он и впрямь мой сын.

Дядюшка Гон радостно закивал, одобряя сестру и радуясь перемене в настроении Осуги.

— Мы так и знали, — сказал он. — Лишнее подтверждение того, что в его жилах течет кровь рода Хонъидэн. Подумаешь, слегка сбился с пути? Главное, сохранил дух предков.

— Матахати! — сказала Осуги.

— Да, мама!

— Кто учил тебя фехтованию?

— Канэмаки Дзисай.

— Неужели? Он — знаменитость!

Осуги явно была польщена. Желая угодить матери, Матахати вытащил свидетельство и развернул его, предусмотрительно закрыв большим пальцем истинное имя владельца.

— Взгляни-ка, мама, — сказал он.

— Покажи, что это, — промолвила Осуги, потянувшись за свидетельством, но Матахати крепко держал свиток.

— Мама, тебе не надо обо мне беспокоиться. Осуги кивнула.

— Молодец! Посмотри, Гон! Великолепно! Когда Матахати был совсем маленьким, я уже знала, что он умнее и способнее Такэдзо и других мальчишек.

Осуги от радости говорила, брызгая слюной. Палец Матахати вдруг съехал в сторону, отрыв имя Сасаки Кодзиро.

— Подожди-ка! — промолвила Осуги. — Почему здесь написано «Сасаки Кодзиро»?

— Что? Ах, это! Под этим именем я сражаюсь.

— Чужое имя. Зачем оно тебе? Разве тебя не устраивает собственное — Хонъидэн Матахати?

— Конечно, — ответил Матахати, соображая, как вывернуться. — Я решил его скрыть. Мое постыдное прошлое бросило бы тень на память предков.

— Ясно. Правильное решение. Ты, верно, ничего не знаешь о событиях в нашей деревне. Расскажу, слушай внимательно, это важно.

Осуги пустилась в повествование о происшествии, приключившемся в Миямото, умышленно выбирая выражения таким образом, чтобы

I подтолкнуть Матахати к действию. Рассказала об оскорблении, нанесенном семейству Хонъидэн, о многолетних поисках Оцу и Такэдзо.

Она старалась сдерживаться, но все же разволновалась, на глазах навернулись слезы, а голос зазвучал глуше.

Матахати слушал, склонив голову. Его потрясла живость повествования. Ему хотелось быть хорошим и послушным сыном. Осуги волновали честь семьи и самурайская гордость, но Матахати больнее задевало другое — Оцу его больше не любила, если все сказанное было правдой. Он впервые услышал об этом.

— Это правда? — спросил Матахати.

Заметив, как Матахати изменился в лице, Осуги сделала ошибочный вывод, что ее нотации о чести и самурайском духе возымели действие.

— Не веришь мне, спроси дядюшку Гона. Эта вертихвостка, предав тебя, удрала с Такэдзо. Тот тоже хорош. Зная, что тебя некоторое время не будет дома, завлек Оцу и бежал с ней. Я правильно говорю, Гон?

— Точно. Оцу помогла Такэдзо освободиться от пут, когда тот был привязан к дереву, а потом они вместе скрылись. И раньше поговаривали, что между ними что-то есть.

Услышанное пробудило в Матахати самые темные чувства, подогрев его ненависть к другу детства. Осуги, уловив перемену в настроении сына, принялась раздувать зароненную искру.

— Вот видишь, Матахати? Понимаешь, почему я и дядюшка Гон покинули деревню? Мы обязаны отомстить этой парочке. Я не могу появиться в Миямото или предстать перед поминальными табличками наших предков, пока мы их не убьем. - Да.

— Тебе ясно, что и ты не можешь ступить на родную землю, если

мы не отомстим за себя?

— Я не вернусь. Никогда.

— Дело не в том. Ты должен убить их обоих. Они — смертельные враги нашей семьи.

— Наверно.

— Ты нерешительно отвечаешь. Почему? Не уверен в своих силах?

Сумеешь убить Такэдзо?

— Сил хватит, — возразил Матахати.

— Не робей, Матахати. Я всегда буду рядом, — успокоил дядюшка Гон.

— И старая мать, — добавила Осуги. — Привезем их головы в подарок нашей деревне. Как, по-твоему? Если мы вернемся с таким трофеем, ты смело можешь вернуться, найти жену и поселиться в своем доме Подтвердишь, что ты истинный самурай, и заслужишь уважение. Во всем Ёсино нет более славной фамилии, чем Хонъидэн. Ты, несомненно, ещё раз подтвердишь это. Ты готов, Матахати? Выполнишь свой долг?

— Да, мама.

— Хорошо, сын. Гон, что ты там стоишь? Подойди, поздравь мальчика. Он поклялся отомстить Такэдзо и Оцу. — Добившись своего, Осуги с видимым усилием поднялась. — Ох-хо-хо! Как болит! — закряхтела она.

— Что с тобой? — спросил дядюшка Гон.

— Земля холодная, живот и поясницу ломит.

— Худо. Снова геморрой прихватил.

— Я понесу тебя на спине, мама, — предложил Матахати в порыве сыновней нежности.

— Понесешь? Как хорошо!

Осуги прослезилась от умиления, устраиваясь на спине Матахати.

— Смотри, Гон! Сын понесет меня!

Матахати тоже растрогался, почувствовав, как слезы матери падают ему на шею.

— Где вы остановились, дядюшка Гон? — спросил он.

— Пока нигде, но нам подойдет любой постоялый двор.

— Ладно.

Осуги слегка раскачивалась в такт шагам Матахати.

— Какая ты легкая, мама! Как пушинка. Куда легче камней.

 

МОЛОДОЙ КРАСАВЕЦ

 

Солнечный остров Авадзи скрылся в зимней полуденной дымке. Большой парус хлопал на ветру, заглушая шум волн. Корабль, несколько раз в месяц ходивший между Осакой и провинцией Ава на острове Сикоку, пересекал Внутреннее море, направляясь в Осаку. Груз состоял в основном из бумаги и краски индиго, но запах выдавал, что на нем немало контрабандного табака, запрещенного правительством Токугавы. Не разрешалось курить, жевать и нюхать табак. На корабле были и пассажиры — купцы, возвращавшиеся в Осаку или ехавшие туда на предновогодние ярмарки.

— Как дела? Кучу денег, верно, выручил?

— Какие деньги! Твердят, что в Сакаи бойкая торговля, но по себе я что-то не заметил.

— Я слышал, там нужны ремесленники, особенно оружейники. В другой кучке говорили о том же.

— Я сам поставляю амуницию — древки для знамен, латы и прочее. Прибытку гораздо меньше, чем раньше.

— Не может быть!

— Сущая правда. Самураи, похоже, учатся считать. - Ха-ха!

— Раньше было раздолье — мародеры приносят тебе добычу, ты починишь и подкрасишь амуницию и продаешь военным. После очередной битвы товар целиком возвращается снова, подправишь и еще раз сбываешь.

Один из пассажиров с восторгом описывал заморские страны, устремляя взор к горизонту.

— Дома денег не наживешь. Хочешь получить настоящий барыш, надо действовать, как Ная Сукэдзаэмон или Тяя Сэдзиро, зарабатывав юшие на заморской торговле. Опасное дело, но если повезет, риск окупается с лихвой.

— Мы сетуем на неважные дела, а, по мнению самураев, торговцы процветают. Большинство военных не знают вкус хорошей еды. Мы судачим о роскоши, в которой живут даймё, но рано или поздно им приходится облачаться в кожу и железо, идти на войну и отправляться на тот свет. Мне их жалко. Они так хлопочут о чести и воинском кодексе, что не могут спокойно насладиться жизнью.

— И то верно. Мы жалуемся на плохие времена, но, по правде говоря, сегодня только купец и счастлив.

— Хотя бы живем в свое удовольствие.

— Одна забота — время от времени выказывать почтение самураям, но деньги возмещают наши поклоны.

— Коли явился в этот мир, воспользуйся его благами!

— Я об этом и толкую. Порой подмывает спросить самурая, какая радость в его жизни.

Собеседники сидели на заморском шерстяном ковре, свидетельствовавшем, что они самые богатые среди пассажиров. После смерти Хидэёси предметы роскоши периода Момоямы перешли по большей части в руки купцов, а не самураев. Зажиточные горожане обзавелись дорогой, изысканной столовой утварью и добротными дорожными принадлежностями. Мелкий торговец, как правило, жил лучше самурая с годовым жалованьем в тысячу коку риса, что по меркам самураев считалось пределом мечтаний.

— В пути изнываешь от безделья.

— Может, в карты сыграем, чтобы время скоротать?

— Давайте!

Место игры занавесили, служанки и прихлебатели принесли сакэ, и купцы начали играть в умсуммо — игру, недавно привезенную португальцами. Ставки делали умопомрачительные. Золота на столике было столько, что оно спасло бы от голода целые деревни. Игроки небрежно передвигали кучки монет, словно морскую гальку.

Среди пассажиров были и те, кто, по определению купцов, ничего не имели от жизни: бродячий монах, несколько ронинов, конфуцианский ученый, профессиональные воины. Посмотрев начало игры, они сели около своего багажа и с осуждающим видом отвернулись к морю.

Молодой человек держал на коленях что-то живое и пушистое, приговаривая время от времени: «Сиди смирно!»

— Прекрасная обезьянка, — проговорил один из пассажиров. Ученая?

-Да.

— Давно она у вас?

— Недавно нашел ее в горах на границе провинций Тоса и Ава.

— Так вы ее сами поймали?

— Еле унес ноги, спасаясь от старых обезьян.

Беседуя, молодой человек выискивал блох у обезьянки. Будь молодой человек и без нее, он непременно привлек бы внимание своей наружностью. Одет он был броско — кимоно и красное хаори были необычными. Волосы на лбу не выбриты, а пучок на затылке завязан яркой пурпурной лентой. Судя по одежде, он еще не принял обряда посвящения в мужчины, но в теперешние времена невозможно определить возраст человека по его внешнему виду.

С возвышением Хидэёси стали носить яркую одежду. Случалось, что двадцатипятилетний мужчина был одет, как пятнадцатилетний мальчик с невыбритым лбом.

Блестящие глаза, упругая кожа, красные губы — все в молодом человеке дышало молодостью. Несмотря на юный возраст, он был крепкого сложения, а в густых бровях и уголках глаз уже залегла суровость мужчины.

— Не верещи! — нетерпеливо произнес молодой человек, давая обезьянке подзатыльник. Он выбирал блох с мальчишеским самозабвением.

Трудно было определить его сословную принадлежность. На ногах обычные для путников соломенные сандалии и кожаные носки, так что одежда не давала разгадки. Он непринужденно чувствовал себя среди странствующих монахов, кукольников, потрепанных самураев, немытых крестьян. Он мог сойти за ронина, если бы не намек на более высокое положение — его оружие, висевшее за спиной на кожаном ремешке. Это был боевой меч — длинный, прямой, сделанный прекрасным мастером. Каждый, кто говорил с молодым человеком, обращал внимание на великолепное оружие.

Стоявший в стороне Гион Тодзи изумился красоте меча. Подумав, что даже в Киото такой меч большая редкость, Тодзи заинтересовался его владельцем.

Тодзи томился от скуки и раздражения. Его двухнедельное путешествие оказалось хлопотным, утомительным и бесплодным. Он хотел поскорее увидеть близких ему людей. «Интересно, успеет ли посыльный, — размышлял он. — Не опоздает, так она обязательно встретит меня на пристани в Осаке». Пытаясь развеять тоску, Тодзи вызывал в воображении образ Око.

В путь его погнало шаткое положение дома Ёсиоки, вызванное непомерными тратами Сэйдзюро. Семья перестала быть богатой. Дом на улице Сидзё заложили, и кредиторы в любую минуту могли его отобрать. Выплаты по счетам, скопившимся к концу года, довели семейство до краха. Распродав все имущество, Ёсиоки не собрали бы достаточно средств, необходимых на покрытие всех долгов.

Сэйдзюро только беспомощно восклицал: — Как же могло такое случиться?

Тодзи, потворствовавший похождениям молодого учителя, чувствовал долю ответственности за несчастье, поэтому вызвался уладить денежный вопрос.

Поломав голову, Тодзи решил, что надо построить новую просторную школу на пустыре рядом с Нисинотоин, где обучалось бы множество учеников. Сейчас не время для работы с одним учеником, рассуждал он. Самые разные люди желали овладеть боевым искусством, даймё остро нуждались в тренированных воинах, поэтому такая школа была бы всем кстати. Она выпускала бы гораздо больше профессиональных фехтовальщиков. Тодзи с каждым днем укреплялся в мысли, что священный долг новой школы — это приобщение к стилю Кэмпо по возможности широкого круга людей.

Сэйдзюро сочинил по этому поводу прошение, вооружившись которым Тодзи отправился на запад островов Хонсю, потом на Кюсю и Сикоку собирать пожертвования с выпускников школы Кэмпо. В феодальных владениях по всей стране служило много учеников Кэмпо, были среди них и достигшие высокого положения. Как ни увещевал их Тодзи, лишь немногие захотели внести деньги или дать подписку о будущем взносе. Все они, как правило, говорили: «Я сообщу ответ в письме» или «Обсудим дело, когда я приеду в Киото» и прочее в том же духе. Тодзи возвращался с ничтожной толикой суммы, на которую рассчитывал.

Разорившееся хозяйство не было, строго говоря, собственностью Тодзи, поэтому и его воображение рисовало не образ Сэйдзюро, а Око. Соблазнительное видение, однако, не могло надолго увлечь его, и он снова почувствовал беспокойство. Тодзи завидовал молодому человеку, ловившему блох у обезьянки. Ему хотелось убить время, поэтому он подошел к юноше и попытался завязать разговор.

— Привет, молодой человек! В Осаку едешь?

— Да, — ответил тот, не поднимая головы и мельком взглянув исподлобья на Тодзи.

— Семья живет там?

- Нет.

— А ты из Авы?

- Нет.

Разговор не клеился.

Тодзи помолчал и сделал еще одну попытку разговорить молодого

человека.

— У тебя отличный меч.

Комплимент явно польстил молодому человеку. Он живо повернулся к Тодзи.

— Он очень давно хранится в нашей семье. Это боевой меч. Хочу найти в Осаке хорошего оружейника и переделать ручку, чтобы носить его на поясе.

— Но он слишком длинный для ношения на боку.

— Вряд ли. Меньше метра.

— Для меча это много. Молодой человек улыбнулся.

— Каждый должен владеть мечом такой длины, — самоуверенно ответил он.

— Конечно, можно фехтовать мечом в девяносто и даже в сто двадцать сантиметров, — с легкой укоризной возразил Тодзи, — но это по силам Только настоящему мастеру. Сейчас полно хвастунов, щеголяющих огромными мечами. Выглядят внушительно, но стоит делу принять серьезный оборот, так они спасаются бегством. Какой стиль ты изучал?

Речь зашла о фехтовании, и Тодзи не мог скрыть чувства превосходства над мальчиком.

Молодой человек, мельком взглянув на высокомерное лицо Тодзи, ответил:

— Стиль Томиты.

— Он основан на применении более короткого меча, — непререкаемо заявил Тодзи.

— Я изучал стиль Томиты, но не обязан пользоваться коротким мечом. Не люблю подражать. У моего учителя был короткий меч, а я решил попробовать длинный, и меня выставили из школы. За непокорность.

— Вы, молодые люди, любите ниспровергать авторитеты. А что потом?

— Я уехал из деревни Дзёкёдзи провинции Этидзэн и отправился к Канэмаки Дзисаю. Он превзошел стиль Томиты и разработал стиль Тюдзё. Он из сочувствия взял меня в ученики и через четыре года объявил, что я могу идти собственной дорогой.

— Провинциальные учителя легко раздают свидетельства.

— Только не Дзисай. Он очень строгий. Он выдал свидетельство еще одному человеку кроме меня — Ито Ягоро Иттосаю. Я стал настойчиво работать, решив получить второе в истории школы официальное свидетельство. Я не успел завершить курс, потому что меня вызвали домой к умирающей матери.

— Ты откуда родом?

— Из Ивакуни в провинции Суо. Дома я практиковался каждый день у моста Кинтай, срезая на лету ласточек и рубя лозу. Так я разработал некоторые собственные приемы. Перед смертью мать передала мне меч, наказав беречь его, потому что его сделал Нагамицу.

— Нагамицу? Неужели?

— На мече клейма мастера нет, но всегда считалось, что это его работа. В наших местах этот меч известен всем, его называют Сушильный Шест.

Немногословный с виду молодой человек разговорился, когда речь зашла о любимом предмете. Он оживленно рассказывал все, что знал, не обращая внимания на собеседника. Его повествование наводило на мысль, что он — человек целеустремленный и сильный, несмотря на вычурный вкус в одежде.

Молодой человек вдруг замолк, глаза его подернулись печалью.

— Когда я был в Суо, — продолжил он, — Дзисай заболел. Не сдержавшись, я разрыдался, когда узнал об этом от Кусанаги Тэнки. Тэнки поступил в школу задолго до меня и продолжал обучение, когда учитель захворал. Тэнки приходился ему племянником, но учитель и не помышлял выдавать ему свидетельство. Дзисай сказал Тэнки, что пожалует свидетельство мне вместе с книгой тайных приемов. Учитель захотел сделать это собственноручно.

На глазах молодого человека навернулись слезы. Тодзи не испытывал симпатии к чувствительному юноше, но беседа с ним отвлекала его от скуки.

— Вот оно как... — промолвил он с наигранным интересом. — Он, значит, умер, не дождавшись тебя.

— Как я хотел быть рядом, когда он слег от недуга! Учитель находился в Кодзукэ, в сотнях километров от Суо. В это самое время скончалась матушка, так что я не смог присутствовать около его смертного одра.

Солнце скрылось за тучами, небо посерело. Море заволновалось, и пена захлестывала палубу.

Молодой человек предавался воспоминаниям. Он продал родительский дом в Суо и послал письмо Тэнки, сообщив о встрече с ним в день весеннего равноденствия. Дзисай, не имевший близких родственников, вряд ли оставил значительное наследство, но он поручил Тэнки передать молодому человеку немного денег, свидетельство и книгу тайных приемов. Тэнки собирался странствовать и набираться опыта перед встречей с другом в назначенный день на горе Хорайдзи в провинции Микава, на полпути между Кодзукэ и Авой. Молодой человек хотел пожить в Киото, набираясь знаний и осматривая окрестности.

— Вы из Осаки? — спросил он у Тодзи, закончив рассказ.

— Нет, из Киото.

Оба примолкли, слушая шум волн и хлопанье паруса на ветру.

— Ты хочешь пробиться в жизни с помощью боевого искусства? — произнес Тодзи.

Вопрос был обычным, но на лице Тодзи было явное снисхождение, близкое к презрению. Он перевидал множество бойких молодых фехтовальщиков, хвастающих свидетельствами и книгами секретов. Он был убежден, что не может существовать такого количества профессиональных мастеров меча. Он сам все еще ходил в учениках, пусть даже избранных, хотя в школе Ёсиоки провел двадцать лет.

Молодой человек, не меняя позы, пристально посмотрел на серые волны.

— Киото? — пробормотал он, оборачиваясь к Тодзи. — Я слышал о тамошнем фехтовальщике Ёсиоке Сэйдзюро, старшем сыне Ёсиоки Кэмпо. Он по-прежнему продолжает дело отца?

Тодзи захотелось подразнить собеседника.

— Да, — ответил он, — школа Ёсиоки вроде бы процветает. Бывал

в ней?

— Нет, но, приехав в Киото, вызову Сэйдзюро на поединок и посмотрю, насколько тот умел.

Тодзи притворно закашлялся, чтобы подавить смех. Спокойная самоуверенность юнца становилась несносной. Тот, конечно, не знал о положении Тодзи в школе, но ему со временем придется раскаяться в необдуманных словах. Скорчив презрительную гримасу, Тодзи поинтересовался:

— Считаешь, что выйдешь из поединка целым и невредимым?

— Почему бы и нет? — живо отозвался молодой человек. Сейчас Кодзиро захотелось посмеяться вслух, что он и сделал:

— Дом Ёсиоки велик и знаменит. Кэмпо, насколько я знаю, воистину был выдающимся мастером меча. Говорят, что ни один из его сыновей ничего собой не представляет.

— Можно ли утверждать такое, не встретившись с ними?

— Я не верю всему, что говорят самураи в провинциях, но все уверены, что с Сэйдзюро и Дэнситиро дому Ёсиоки наступает конец.

Тодзи выводила из терпения болтовня молодого человека. Он готов был представиться, но посчитал невыгодным выяснять отношения. С трудом сдерживаясь, Тодзи ответил:

— В провинциях полно всезнаек, я не удивляюсь, что дом Ёсиоки там недооценивают. Расскажи поподробнее о себе. Ты обмолвился, будто нашел способ рассекать на лету ласточек?

— Да, говорил.

— Длинным мечом? -Да.

— В таком случае ты без труда разрубишь одну из чаек, которые кружат над нами.

Юноша не отвечал. Его вдруг осенило, что Тодзи замышляет что-то недоброе. Глядя на плотно сжатые губы незнакомца, молодой человек сказал:

— Я могу, но к чему такая глупость?

— Почему же? Ты настолько ловок, что унижаешь дом Ёсиоки, не побывав там... — напыщенно произнес Тодзи.

— Я вас обидел?

— Ничуть, — ответил Тодзи. — Но людям из Киото не нравится, когда чернят школу Ёсиоки.

— Но я не утверждал, что это мое мнение. Я лишь повторил слышанное от других.

— Молодой человек! — строго произнес Тодзи. -Что?

— Знаешь, что означает «недозрелый самурай»? Предупреждаю ради твоего же блага. Недооценка других не доведет тебя до добра. Бахвалишься, что рубишь ласточек на лету, толкуешь о свидетельстве об овладении стилем Тюдзё, но не забывай, что вокруг тебя не одни дураки. Следует получше приглядеться к собеседнику, прежде чем хвастаться.

— По-вашему, я бахвалюсь?

— Вот именно!

Выпятив грудь, Тодзи подошел ближе.

— Хвастовство юноши простительно, но ты должен знать меру.

Молодой человек молчал. Тодзи продолжал:

— Я не против твоих рассказов. Хочу только уточнить, что я — Гион Тодзи, старший воспитанник Ёсиоки Сэйдзюро. Еще одно неуважительное замечание о доме Ёсиоки, и получишь хорошую трепку.

Их разговор привлек внимание других путешественников. Тодзи, объявивший свое имя и высокий ранг, вперевалку удалился на корму, сердито ворча о распущенности современной молодежи. Юноша молча последовал за ним. Окружающие издали глазели на обоих.

Тодзи пожалел о своих словах. Случись сейчас схватка, так последуют неприятности с властями, когда корабль причалит в Осаке. Око, придя его встречать, все увидит. Тодзи с безразличным видом облокотился на поручни, внимательно изучая бурун темно-голубой воды, бежавший из-под кормы.

Молодой человек легко похлопал его по плечу.

— Господин Гион, — обратился он к Тодзи. В спокойном голосе не было ни обиды, ни гнева.

Тодзи не отозвался.

— Господин Гион, — повторил молодой человек. Тодзи уже не мог хранить маску безразличия.

- Что тебе?

— Вы назвали меня хвастуном в присутствии многих людей. Я должен защитить свою честь и вынужден сделать то, о чем вы упоминали несколько минут назад. Будьте свидетелем.

— Что я говорил?

— Не думаю, что вы так забывчивы. Вы смеялись, когда я сказал, что рублю на лету ласточек. Вы предложили мне разрубить чайку.

— Верно.

— Если я это сделаю, вы перестанете сомневаться в моей правоте?

— Пожалуй, да.

— Хорошо, я готов.

— Прекрасно! — разразился саркастическим смехом Тодзи. — Но учти, если тобою движет одно самолюбие, если ты не выполнишь обещание, то станешь всеобщим посмешищем.

— Попробую.

— Не намерен отговаривать.

— Вы согласны быть свидетелем?

— С удовольствием!

Юноша, встав на середине палубы в кормовой части, потянулся за мечом.

— Господин! — позвал он Тодзи.

Удивленный Тодзи спросил, что ему надо. Юноша серьезно ответил:

— Пошлите ко мне несколько чаек. Готов сразить их сколько угодно. Тодзи вдруг сообразил, что сцена развивается, как в веселой истории, приписываемой монаху Иккю. Молодой человек выставил Тодзи

в глупом свете.

— Что за чепуха? Любой, кто заставит чайку летать перед носом, сможет разрубить ее мечом, — зло ответил Тодзи.

— Длина моего меча девяносто сантиметров. Море простирается на тысячи километров. Если птицы не подлетят поближе, как я их срежу?

Сделав два шага вперед, Тодзи злорадно проговорил:

— Пытаешься вывернуться из неловкого положения. Не можешь разрубить чайку, так и скажи, а потом попроси прощения.

— Будь я настроен просить прощения, то не ждал бы здесь. Если чайка не прилетит, срежу для вас что-нибудь другое.

— Например?

— Подойдите еще на пять шагов. Я покажу.

— Ты что надумал? — проворчал Тодзи, подходя ближе.

— Хотел воспользоваться вашей головой, которая требует от меня доказательств правдивости моих слов. Справедливее снести ее, чем убивать беззащитную чайку.

— Ты в своем уме? — закричал Тодзи, невольно пригнув голову, потому что молодой человек выхватил меч и полоснул им воздух. Все произошло с такой стремительностью, что длинный клинок мелькнул, как иголка. — Что?.. — заорал Тодзи, пятясь назад и ощупывая шею. Голова была цела, и он сам, кажется, остался невредимым.

— Теперь все ясно? — спросил молодой человек через плечо, пробираясь между тюками на свое место.

Сконфуженный Тодзи залился густым румянцем. Взгляд его, случайно упавший на освещенную солнцем палубу, наткнулся на странный предмет, похожий на кисточку. Страшная мысль промелькнула в сознании Тодзи, и он схватился за макушку. Пучка волос на голове не было! Драгоценного пучка, красы и гордости самурая! С искаженным от ужаса лицом Тодзи ощупывал голову. Шнурок, стягивавший волосы на затылке, пропал, пряди беспорядочно рассыпались.

— Мерзавец!

Тодзи обезумел от ярости. Теперь он знал, что юноша не враль и не хвастун. Несмотря на молодость, он потрясающе владел мечом. Тодзи, изумленный его мастерством и отдававший ему должное, не мог справиться со своей обидой.

Тодзи видел, что юноша, вернувшись на свое место на передней палубе, что-то искал. Тодзи решил воспользоваться случаем и отомстить юноше. Поплевав на эфес меча и покрепче сжав его, Тодзи стал подкрадываться к своему мучителю. Он не был уверен, что точно так же срежет пучок, не задев головы юноши, но сейчас Тодзи такие тонкости не волновали. Налившись кровью и тяжело дыша, Тодзи подбирался на расстояние удара.

В этот момент игроки в карты заволновались.

— Почему не хватает карт?

— Куда они делись?

— Посмотри у себя!

— Уже проверил.

Игроки кричали, трясли ковер, когда один из них случайно посмотрел наверх.

— Они у обезьяны!

Путешественники, довольные новым развлечением, с интересом следили за обезьянкой, сидевшей на самом верху девятиметровой мачты.

— Ай да обезьянка! Украла карты!

— Она их жует!

— Нет, просто делает вид, что тасует их.

Одна карта, соскользнув вниз, спустилась на палубу. Подобравший ее купец сказал:

— У нее еще три или четыре осталось.

— Пусть кто-нибудь заберется наверх и отнимет карты. Иначе нельзя продолжать игру.

— Кто же туда полезет?!

— Пусть лезет капитан.

— Он бы смог при желании.

— Заплатим, так и полезет.

Капитан согласился, приняв деньги. Он, как главный на корабле, захотел сначала выявить виновного. Он обратился к публике, забравшись на кучу тюков:

— Чья обезьяна? Хозяину выйти сюда!

Ответа не последовало, но многие, зная, что обезьяна принадлежит молодому человеку, вопросительно уставились на него. Знал и капитан. Молчание юноши особенно разозлило его. Капитан повысил голос:

— Есть ли хозяин? Если обезьяна беспризорная, я позабочусь о ней, но никаких жалоб потом.

Хозяин обезьяны между тем стоял в глубокой задумчивости, опершись на чей-то багаж. Среди пассажиров послышался ропот осуждения. Капитан неодобрительно смотрел на юношу. Игроки сердито ворчали, некоторые спрашивали: юноша глухонемой или обычный нахал. Юноша, переступив с ноги на ногу, продолжал хранить невозмутимость.

Капитан заговорил снова:

— Оказывается, обезьяны водятся не только на суше, но и на море. Одна забралась к нам. Она ничья, поэтому с нею можно поступить по нашему усмотрению. Прошу всех быть моими свидетелями! Как капитан, я попросил объявиться владельца обезьяны, но никто не отозвался. Прошу подтвердить мои слова, если он потом пожалуется, что не слышал меня.

— Поддержим! — дружно откликнулись не на шутку рассерженные

купцы.

Капитан исчез в трюме и вскоре появился на палубе, держа мушкет с дымящимся фитилем. Никто не сомневался, для чего предназначено оружие. Все повернулись к хозяину обезьяны.

Обезьяна продолжала забавляться. Она играла картами, передразнивая тех, кто наблюдал за ней снизу. Оскалясь, она с писком побежала по рее. Добежав до конца реи, она села, не зная, что еще придумать.

Капитан прицелился. Один из купцов, дергая его за рукав, уговаривал поторопиться. Неожиданно раздался голос молодого человека:

— Остановись, капитан!

Теперь капитан притворился, будто не слышит. Он спустил курок, все пригнулись, зажав уши. Мушкет оглушительно выпалил. Пуля пролетела далеко от цели, потому что в последний момент молодой человек толкнул ствол вверх.

Взбешенный капитан схватил молодого человека за грудь. Казалось, он повис на юноше, поскольку был значительно ниже того, хотя и коренастого сложения.

— Ты что? — кричал молодой человек. — Хотел застрелить из своей хлопушки невинного зверька, так?

- Да!

— Разве так можно?

— Я честно предупредил.

— Каким образом?

— Ты без глаз и ушей, что ли?

— Молчать! Я — пассажир этого корабля. Более того, я — самурай. Ждать от меня ответа, когда простой капитан распинается перед пассажирами, словно он их повелитель и хозяин?

— Нечего задирать нос! Я трижды предупреждал. Ты сам слышал. Если тебе не понравился мой тон, мог бы держаться уважительнее с людьми, которым досаждает твоя обезьяна.

— Кто эти люди? Неужели торговцы, играющие за занавеской?

— Не заносись! Они заплатили втрое больше других.

— И все равно остаются тем, кто они есть от рождения, — низким сословием, бесстыдными торгашами, выставляющими напоказ свое золото, пьющими сакэ. Они ведут себя так, будто корабль принадлежит им. Я давно наблюдаю за ними. Они мне совсем не нравятся. Подумаешь, обезьяна утащила их карты. Я ее не заставлял. Она лишь подражала игрокам. Не вижу повода для извинений.

Молодой человек, пристально оглядев богачей купцов, презрительно и громко рассмеялся им в лицо.

 

РАКОВИНА ЗАБВЕНИЯ

 

Вечером корабль вошел в гавань Кидзугава, пропахшую рыбой. На берегу переливались красные огоньки, шумел прибой. Корабль медленно приближался к берегу, голоса встречающих слышались все отчетливее и вскоре слились с голосами людей на палубе. С грохотом выбросили якорь, отдали концы, перекинули сходни.

Громкие крики огласили пристань.

— Есть ли на корабле сын настоятеля храма Сумиёси?

— Нет ли посыльного поблизости?

— Хозяин, мы здесь!

Бумажные фонарики с названиями постоялых дворов захлестнули корабль, как волна, посредники усиленно навязывали свои услуги.

— Кому на постоялый двор «Касивая»?

Молодой человек с обезьянкой на плече пробирался сквозь толпу.

— К нам, господин! Обезьяне бесплатный постой!

— Наше заведение напротив храма Сумиёси. Все паломники посещают храм. У вас будет прекрасная комната с великолепным видом.

Молодого человека никто не встречал. Он быстро уходил с пристани, не обращая внимания на зазывал.

— Кем себя воображает?.— проворчал один из пассажиров. — Подумаешь, научился размахивать мечом.

— Не будь я простым горожанином, он бы не ушел так просто.

— Успокойся! Пусть воины считают, что они лучше других. Они счастливы, расхаживая с надутыми щеками. Пусть они наслаждаются цветами, а мы, горожане, будем пожинать плоды. Сегодняшнее происшествие — сущий пустяк!

Купцы за разговором не забывали следить, как выгружают их огромный багаж. На пристани их поджидало множество людей с повязками и фонарями. Каждого купца мгновенно брали в кольцо назойливые женщины.

Последним на берег сошел Гион Тодзи. Лицо его выдавало удрученность. Никогда в жизни ему не выпадал столь неприятный день. Он предусмотрительно покрыл голову платком, чтобы скрыть позорное отсутствие пучка на макушке, но кислого выражения лица и оскорбленно поджатых губ под платком не спрячешь.

— Тодзи! Я здесь! — раздался голос Око. Она тоже была в платке. Лицо ее, однако, застыло от холодного ветра. Морщины проступили сквозь толстый слой белил.

— Око! Ты здесь!

— Ты ведь хотел этого. Не ты ли послал письмо, прося встретить

тебя на пристани.

— Да, но я не ожидал, что письмо успеет в срок.

— Что-то случилось? Ты выглядишь расстроенным.

— Пустяки! Укачало немного. Пойдем поскорее в Сумиёси и найдем приличный постоялый двор.

— Иди за мной. Я наняла паланкин.

— Спасибо. Комнату сняла?

— Да. Все ждут нас там. Тодзи мгновенно помрачнел.

— Все? О ком ты? Я хотел побыть с тобой в спокойном месте. Если там полно народу, я не пойду!

Отказавшись от паланкина, Тодзи рассерженно зашагал прочь. Око пыталась объясниться, но он обозвал ее дурой. Досада, скопившаяся в Тодзи за время плавания, выплеснулась наружу.

— Сам найду, где остановиться! — кричал он. — Мне не нужен паланкин. Как можно быть такой безмозглой? Совсем не понимаешь меня!

Тодзи, вырвав руку из ладони Око, зашагал еще быстрее. Они дошли до рыбного рынка. Лавки уже закрылись, чешуя, покрывавшая землю, блестела, как маленькие серебряные раковины. Кругом никого не было, и Око обняла Тодзи, пытаясь смягчить его гнев.

— Отойди! — кричал он.

— Если ты не придешь в гостиницу со мной, все подумают, что произошло недоброе.

— Пускай.

— Пожалуйста, не говори так, — умоляла Око.

Ее холодная щека прижалась к его лицу. Он ощутил сладковатый аромат ее белил, запах волос, и злоба отпустила его.

— Умоляю! — повторяла Око.

— Ты огорчила меня.

— Знаю, но у нас будет возможность побыть наедине.

— Я так мечтал о двух-трех днях с тобой.

— Знаю.

— Зачем тогда притащила за собой эту ораву? Ты совсем не любишь меня.

— Опять за свое! — укоризненно произнесла Око. Отвернувшись, она притворилась, будто вот-вот заплачет, но, видимо передумав, попыталась еще раз урезонить Тодзи.

Око, получив письмо, собралась в Осаку одна, но, как на зло, в тот вечер к ним заявился Сэйдзюро с полудюжиной учеников, и Акэми проболталась о возвращении Тодзи. Компания тут же порешила поехать с Око в Осаку, прихватив и Акэми. Так набралось десять человек, которые поджидали Тодзи в Сумиёси.

Тодзи понимал, что Око ни в чем не виновата, но веселее ему не стало. Ему не везло сегодня, и он верил, что худшее ждет впереди. Первым делом, конечно, его спросят, сколько денег он собрал, а ответ его будет неутешительным. Еще страшнее обнажить голову. Как объяснить отсутствие пучка? Тодзи решил покориться судьбе.

— Хорошо, поедем, — вздохнул он. — Зови паланкин.

— Как я рада! — ворковала Око, уводя его назад к пристани.

 

Сэйдзюро и его компания вымылись в бане постоялого двора и уселись поджидать Тодзи с Око, закутавшись в теплые кимоно, которые выдавались постояльцам. Прошло некоторое время, но никто не появлялся.

— Какой толк торчать здесь? Они все равно рано или поздно придут, — сказал кто-то.

Естественным следствием этого замечания было распоряжение подать сакэ. Сначала пили, дабы убить время, но вскоре разгорячились, и чашечки с сакэ опустошались все быстрее. О Тодзи и Око вскоре забыли.

— А есть ли певички в Сумиёси?

— Вот это мысль! Почему бы не позвать пару-другую красоток? Сэйдзюро колебался, пока кто-то не предложил ему уединиться с

Акэми в соседней комнате, где ему будет спокойнее. Неуклюжая попытка избавиться от учителя вызвала у Сэйдзюро понимающую улыбку, но он обрадовался случаю. Куда приятнее побыть с Акэми в комнате, согретой жаровней-котацу, чем оставаться с бандой дебоширов.

Он ушел, а гулянка продолжалась. В саду появились певицы, известные здесь под именем «гордость Тосамагавы». Их флейты и сямисэн были старыми, разбитыми и расстроены.

— Почему такой шум? — строго обратилась к самураям одна из жен-шин. — Собрались напиться и затеять драку?

— Не задавай глупых вопросов! Никто не платит денег за драку. Мы вас позвали, чтобы выпить и поразвлечься, — ответил заводила компании.

— Хорошо, — сдержанно ответила гостья. — Очень приятно, я бы попросила вас вести себя потише.

— Будь по-вашему! Споем вместе.

В присутствии женщин весельчаки упрятали волосатые ноги под кимоно, а лежавшие на татами сели в приличную позу. Под музыку настроение у всех улучшилось, и воцарилось веселье. В самый разгар гулянья появилась служанка и объявила, что человек, прибывший на корабле с Сикоку, уже в гостинице.

— О чем она? Кто еще приехал?

— Говорит, какой-то Тодзи.

— Прекрасно! Великолепно! Вернулся старина Тодзи... А кто такой Тодзи?

Появление Тодзи и Око не помешало веселью, вернее, их просто не заметили. Тодзи возмутился таким безразличием, считая, что друзья собрались для его встречи. Позвав служанку, он попросил проводить его к Сэйдзюро. Они были в коридоре, когда заводила, нетвердо держась на ногах, нагнал их и, обдавая Тодзи перегаром, повис у него на шее.

— Тодзи! — воскликнул он. — Вернулся! Верно, недурно провел время с Око, пока мы тебя ждали. Нехорошо!

Тодзи безуспешно стряхивал с себя пьяного. Подгулявший самурай втащил его в комнату, наступив при этом на два подноса и опрокинув несколько кувшинчиков сакэ, и в конце концов повалился на пол, увлекая за собой Тодзи.

— Платок! — воскликнул Тодзи. Он схватился за макушку, но было поздно. Падая, пьяный приятель сорвал платок и теперь держал его в руке, тупо глядя на Тодзи. Все ахнули, уставившись на то место, где положено быть пучку.

— Что у тебя с головой?

— Ха-ха! Новая прическа?

— Ты где ее сделал?

Кровь бросилась в лицо Тодзи. Вырвав платок и прикрыв им голову, он забормотал:

— Ничего особенного, нарыв был. Грянул хохот.

— Нарыв на память о путешествии?

— Прикрой позор!

— Нечего разглагольствовать, лучше покажи!

Никто не верил Тодзи. Все тешились от души, но компания быстро забыла об утраченном пучке, и гулянка продолжалась.

Утро встретили в ином настроении. В десять часов все собрались на берегу позади постоялого двора, трезвые и сосредоточенные. Самураи сидели кружком, кто выпрямившись, кто скрестив руки, но выражение лиц было одинаково серьезным.

— Неважное дело!

— Правда ли, что он рассказал?

— Слышал собственными ушами! По-твоему, я вру?

— Мы не можем пренебречь своим долгом. Речь идет о чести школы Ёсиоки. Надо действовать!

— Но как поступить?

— Время не упущено. Найдем человека с обезьяной и отрежем ему пучок. Покажем, что задета честь не только Гиона Тодзи, оскорблены имя и достоинство школы Ёсиоки. Согласны?

Вчерашний заводила гулянки выступал сегодня как бравый командир, готовящий солдат к бою.

Все началось раньше, когда очнувшиеся самураи приказали приготовить баню, чтобы смыть вчерашнее похмелье. В бане с ними оказался купец, который не ведая, что они друзья Тодзи, рассказал о случившемся на корабле. В конце уморительной истории о том, как самурай лишился пучка волос, купец сказал, что бедняга называл себя старейшим учеником школы Ёсиоки в Киото. «Если это правда, — заключил купец, — то дела дома Ёсиоки куда хуже, чем говорят люди».

Мгновенно протрезвев, питомцы Ёсиоки бросились на поиски невезучего товарища, чтобы узнать все из первых уст. Тодзи, рано позавтракав и переговорив с Сэйдзюро, уже отправился с Око в Киото. Ученики восприняли его отъезд как подтверждение правдивости истории, рассказанной купцом. Молодые самураи посчитали бессмысленным догонять трусливого Тодзи. Лучше отыскать незнакомца с обезьяной и отомстить за школу Ёсиоки.

Военный совет на морском берегу закончился, самураи, отряхнув песок с кимоно, начали действовать. Неподалеку у полосы прибоя резвилась босоногая Акэми. Она перебирала раковины. Зимнее солнце припекало, и морской йодистый запах поднимался из пены набегавших волн. Море насколько хватало глаз рябило белыми барашками.

Акэми с любопытством уставилась на учеников школы Ёсиоки, которые, придерживая мечи, разбегались в разные стороны.

— Куда вы? — окликнула она пробегавшего мимо ученика.

— Это ты! — узнал он девушку. — Не хочешь мне помочь? У каждого из нас свой участок для поиска.

— А кого вы ищете?

— Молодого самурая с длинными волосами. У него есть обезьяна.

— Что он сделал?

— Такое, что может запятнать имя молодого учителя, если не принять меры.

Сбивчивый рассказ о происшествии на корабле не заинтересовал Акэми.

— Просто ищете повод подраться, — с осуждением произнесла она.

— Дело не в драке. Если мы упустим юнца, позор падет на нашу школу, величайший центр боевого искусства.

— Ну и что?

— Ты полоумная, что ли?

— Вы, мужчины, постоянно суетитесь по пустякам.

— Неужели? — покосился самурай на девушку. — А сама что делаешь все утро?

— Я? — Акэми задумчиво посмотрела на чистый белый песок. —

Ищу раковину.

— Зачем ее искать? Их тут бессчетное количество. Женщины глупее мужчин тратят время.

— Я ищу не обыкновенную раковину. Ее называют раковиной забвения.

— Впервые слышу!

— Ее можно отыскать только здесь, в Сумиёси.

— Бьюсь об заклад, что такой раковины нет.

— А вот есть! Не веришь — пойдем, я покажу.

Акэми потащила упиравшегося юношу к сосновой роще и указала ему на камень, на котором были выбиты странные стихи:

Позволило бы время,

Я нашел бы на берегу Сумиёси

То, что таится только здесь,

Раковину, которая дарует

Забвенье от любви.

— Видишь? Какое еще нужно доказательство? — гордо проговорила

Акэми.

— Пустые слова, бессмысленная выдумка, которую сочиняют поэты.

— В Сумиёси есть еще цветы и вода, которые помогают человеку забыть о чем-нибудь.

— Предположим. А тебе это зачем?

— Очень просто. Спрячу раковину в оби или в рукав и все забуду. Самурай рассмеялся.

— Хочешь стать более рассеянной, чем сейчас?

— Да. Хочу забыть все. Меня преследует нечто, мучающее меня днем и не дающее заснуть ночью. Вот я и разыскиваю раковину. Не уходи, поищем вместе.

— Нашла время для детских игр! — презрительно проговорил самурай и, вспомнив о задании, умчался прочь.

В минуты грусти Акэми казалось, что она обретет покой, забыв прошлое и живя одним настоящим. Она пока не решила, как поступить с дорогими ей воспоминаниями — сохранить их или выбросить в море. Если вправду существует раковина забвения, она не оставит ее при себе, а подсунет в рукав Сэйдзюро. Акэми вздохнула, воображая, какой приятной станет жизнь, если тот о ней забудет.

От мысли о Сэйдзюро у Акэми похолодело сердце. Она считала, что он существует на свете только для того, чтобы погубить ее юность.

Когда он досаждал ей объяснениями в любви, Акэми находила спасение в мыслях о Мусаси. Воспоминания о нем не только спасали ее, но и доставляли страдания, вызывая желание перенестись в мир фантазии. Она боялась своей мечты, подозревая, что Мусаси давно о ней забыл. «Как бы изгнать его образ из воспоминаний!» — сокрушалась Акэми.

Голубые воды Внутреннего моря вдруг повлекли ее к себе. Акэми вздрогнула. Как легко можно исчезнуть в них!

Мать Акэми, а тем более Сэйдзюро не знали, что девушку посещают отчаянные мысли. Все считали ее счастливой, немного капризной, бутоном, которому еще предстоит расцвести и познать настоящую любовь. Око и посетители «Ёмоги» обитали за пределами существа Акэми. Она смеялась и шутила в их присутствии, звеня колокольчиком на оби, манерничала, когда требовалось, но, оставаясь одна, впадала в задумчивость и грусть.

Слуга из постоялого двора прервал ее размышления. Завидев Акэми у камня со стихами, он подбежал, торопливо говоря:

— Барышня, куда же вы запропастились? Вас ищет молодой учитель, он очень волнуется.

Сэйдзюро был один. Он грел руки под красным стеганым одеялом, покрывавшим жаровню. В комнате было тихо. Сосны в саду шелестели на зимнем ветру.

— Неужели выходила в такой холод? — спросил Сэйдзюро.

— Холод? Ничуть. На берегу даже припекает.

— Что делала там?

— Искала раковину.

— Как дитя малое!

— А я еще не взрослая.

— Сколько, по-твоему, тебе исполнится в следующий день рождения?

— Не имеет значения. Я все еще ребенок. Разве это плохо?

— Вот именно, очень плохо. Ты должна обдумать планы матери о твоем будущем.

— Матери? Ей нет до меня дела. Она считает, что сама еще молодая.

- Сядь!

— Не хочу. Здесь слишком жарко. Не забывай, я еще маленькая.

— Акэми! — Сэйдзюро, сжав ее запястье, притянул к себе. — Никого нет. Твоя мать предусмотрительно вернулась в Киото.

Акэми, застыв от неожиданности, взглянула на горящие глаза Сэйдзюро. Она хотела вырваться, но самурай держал ее за руку.

— Почему ты убегаешь? — укоризненно промолвил Сэйдзюро.

— Я не убегаю.

— Здесь ни души. Прекрасный случай, Акэми.

— Для чего?

— Не упрямься! Мы знаем друг друга почти год. Тебе известно о моих чувствах. Око давно дала мне разрешение. Она говорит, что ты избегаешь близости со мной, потому что я не нашел правильного подхода к тебе. Так давай же сегодня...

— Замолчи! Отпусти руку! Сейчас же!

Акэми, неожиданно замолчав, стыдливо опустила голову.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— Замолчи! Пусти!

Рука Акэми онемела в тисках Сэйдзюро, но он не выпускал ее. Девушка не могла сопротивляться боевому приему в стиле Кёхати.

Сэйдзюро сегодня не походил на себя. Он часто обретал радость и утешение в сакэ, но в это утро не выпил ни капли.

— Акэми, почему ты так ко мне относишься? Хочешь унизить? '— Не хочу говорить с тобой. Отпусти, или я закричу.

— Кричи! Никто не услышит. Главный дом далеко, да я предупредил, чтобы меня не беспокоили.

— Я хочу уйти.

— Не пущу.

— Мое тело тебе не принадлежит.

— Думаешь? Спроси-ка лучше у матери! Я, разумеется, заплатил

вперед.

— Пусть мать продала меня, но я не продаюсь! Тем более человеку, которого ненавижу больше смерти.

— Ах, так! — взревел Сэйдзюро, набрасывая на голову Акэми красное одеяло.

Девушка пронзительно закричала.

— Кричи, мерзавка! Кричи сколько хочешь. Никто не придет.

На сёдзи, освещенных бледным солнцем, двигались тени сосен, словно ничего не произошло. На дворе стояла тишина, нарушаемая отдаленным шумом моря и голосами птиц.

Глухие рыдания Акэми смолкли. Вскоре в коридор вышел смертельно бледный Сэйдзюро, прикрывая правой рукой окровавленную и исцарапанную левую.

Спустя несколько мгновений дверь резко распахнулась, и из комнаты выбежала Акэми. Сэйдзюро, обматывавший полотенцем руку, вскрикнул от неожиданности. Он пытался остановить Акэми, но не успел. Девушка как безумная промчалась мимо.

Сэйдзюро нахмурился, но не пошел следом за Акэми. Она пробежала по саду и скрылась в другой части постоялого двора.

Озабоченность на лице Сэйдзюро вскоре сменилась кривой ухмылкой. Она выражала глубокое удовлетворение.

 

ГЕРОЙСКАЯ СМЕРТЬ

 

-- Дядюшка Гон!

-- Что?

-- Устал?

-- Немного.

— Так я и думала. Я тоже запыхалась. Какая же красота вокруг! Видишь вон то апельсиновое дерево? По-моему, это священное дерево Вакамии Хатимана.

— Похоже.

— Когда императрица Дзингу покорила Корею, то правитель Силла послал ей восемьдесят кораблей дани. Это дерево было первым подношением.

— Взгляни на Конюшню священных лошадей! Видишь того коня? Наверняка тот, который пришел первым на ежегодных скачках в Камо.

— Ты про белого коня?

— Да-да. А что на этой вывеске?

— Написано, что бобы из фуража лошадей целебные. Если сделать из них отвар и пить на ночь, то перестанешь кричать во сне и скрипеть зубами. Возьмем тебе?

— Не глупи, — засмеялся дядюшка Гон. Затем, оглянувшись, спросил: — А где Матахати?

— Сзади где-то плетется.

— А, вижу! Отдыхает у помоста для священных танцев. Старуха махнула рукой, подзывая сына.

— Мы пойдем в эту сторону, посмотрим великие ворота-тории, но сначала полюбуемся большим фонарем.

Матахати неохотно поплелся следом. Он неотлучно находился при матери с тех пор, как она поймала его в Осаке. И все это время они были на ногах, бредя без устали. Его терпение иссякло. Можно стерпеть десяток дней хождения по достопримечательностям, но Матахати боялся, что мать и Гон заставят его искать их общих врагов. Он попытался разубедить их, говоря, что ему лучше одному найти Мусаси и расправиться с ним. Мать не хотела даже слышать об этом.

— Наступает Новый год, — наставительно говорила она, — и я хочу встретить его с тобой. Мы слишком давно не праздновали вместе, а этот Новый год может оказаться последним.

Матахати понимал, что он не сможет ей отказать, но про себя твердо решил отделаться от родных сразу после праздника. Осуги и Гон предались истовой вере, очевидно чувствуя, что жить им уже недолго. Они останавливались у каждого синтоистского и буддийского храма, делали приношения, долго молились богам и буддам. Весь сегодняшний день они провели в храме Сумиёси.

Матахати, которому до смерти надоели благочестивые хождения, плелся сзади.

— Нельзя ли побыстрее? — подгоняла его Осуги.

Матахати и не думал убыстрять шаг. Мать раздражала его, как и он ее.

— То гонишь меня, то заставляешь ждать, — ворчал он. — То беги, то жди, то торопись, то стой столбом!

— А что прикажешь делать с таким, как ты? Когда приходишь к святому месту, следует останавливаться и помолиться. Ни разу не видела, чтобы ты вознес молитву богам или Будде. Попомни, ты об этом пожалеешь! Молился бы, и ждать пришлось меньше.

— Как вы мне надоели! — проворчал Матахати.

— Кто надоел? — негодующе воскликнула Осуги.

Первые дни после встречи их отношения были сладкими, как мед, но, попривыкнув к матери, Матахати начал во всем ей перечить и высмеивать при каждом удобном случае. Вечером, вернувшись на постоялый двор, Осуги усаживала перед собой сына и читала ему наставления, от которых настроение у него окончательно портилось.

— Ну и парочка! — переживал дядюшка Гон.

Он изо всех сил старался угомонить старуху и приободрить племянника. Вот и сейчас, чувствуя, что приближается очередное наставление, дядюшка Гон попытался предотвратить новую стычку.

— Пахнет чем-то вкусным! — воскликнул он. — В харчевне на берегу продают печеные устрицы. Неплохо бы откушать.

Ни мать, ни сын не выказали радости от предложения, но дядюшке Гону удалось затащить их в лавку, завешенную от песка тростниковыми циновками. Пока Осуги и Матахати устраивались поудобнее, Гон сбегал за сакэ. Протягивая чашечку Осуги, он весело проговорил:

— Угостим и Матахати для бодрости. По-моему, ты слишком сурова с ним.

— Я пить не буду! — отрезала Осуги, отвернувшись от брата. Дядюшка Гон предложил сакэ Матахати, который с хмурым видом опорожнил подряд три кувшинчика, прекрасно сознавая, что его поведение выведет мать из себя. Когда он потребовал четвертый, Осуги не выдержала.

— Довольно! — остановила она его. — Мы здесь не на прогулке и не для того, чтобы напиваться. Это и тебя касается, Гон. Ты старше Матахати и должен соображать.

Пристыженный дядюшка Гон заволновался, словно пил только он один, и принялся тереть лоб и щеки, чтобы укрыться от взгляда

Осуги.

— Ты права, — покорно пробормотал он, поднимаясь на ноги. Гон отошел в сторону, и начался скандал. Матахати задел за живое властное и нежное материнское сердце Осуги, переживающей за судьбу сына. Она не могла сдержаться до возвращения на постоялый двор, чтобы излить накипевшее на душе. Она набросилась на Матахати с руганью, не обращая внимания на посторонних. Он угрюмо ждал, когда мать выдохнется, вызывающе поглядывая на нее.

— Прекрасно! — заявил он. — Ты записала меня в неблагодарные лодыри без чести и совести. Так?

— Именно! Что ты сделал для защиты своей чести?

— Я не такой никчемный, как ты думаешь. Многое тебе неизвестно.

— Я не знаю? Никто не знает детей лучше, чем их родители. День твоего появления на свет был несчастливым для дома Хонъидэн.

— Не торопись с выводами! Я еще молод. На смертном одре ты пожалеешь о своих упреках.

— Насмешил! Сто лет придется ждать такого исправления. Как горько думать об этом!

— Если тебя удручает такой сын, как я, то мне нечего болтаться с вами. Я ухожу!

Сопя от гнева, Матахати встал и решительно вышел из харчевни. Потрясенная Осуги жалким, дрожащим голосом окликала сына, но тот не оборачивался. Дядюшка Гон мог бы догнать племянника, но в это время он отвлекся, пристально, вглядываясь в сторону моря.

Осуги встала, потом снова присела.

— Не пытайся его остановить, — сказала она Гону, — бесполезно. Дядюшка Гон, обернувшись к Осуги, заговорил что-то невпопад.

— Девушка ведет себя странно. Подожди минутку!

Дядюшка Гон, повесив шляпу на гвоздь под навесом, стрелой помчался к воде.

— Болван! — кричала Осуги. — Ты куда? Матахати совсем... Осуги побежала вслед за стариком, но запуталась в выброшенных прибоем водорослях и повалилась ничком на песок. Сердито бормоча, она поднялась, стряхивая песок с лица и груди. Она взглянула на дядюшку Гона, и глаза ее едва не выкатились от удивления.

— Старый дурак! Куда полез? Совсем спятил?

Осуги от волнения словно обезумела. Со всех ног она кинулась вдогонку за Гоном, но не успела. Дядюшка Гон был уже по колено в воде и шел дальше.

Он выглядел невменяемым в пене прибоя. Впереди него двигалась девушка, торопливо устремляясь в пучину. Дядюшка Гон заметил ее, когда та стояла в тени сосен, безумным взглядом вглядываясь в море. Девушка внезапно сорвалась с места и бросилась к воде, разметав по ветру длинные волосы. Вода доходила ей до пояса, и она быстро приближалась к тому месту, где дно круто обрывается. Отчаянно крича, дядюшка Гон настигал девушку, но она заспешила что было сил. Девушка вдруг скрылась под водой, оставив на поверхности маленькую воронку.

— Безумное дитя! — кричал дядюшка Гон. — Задумала убить себя?

С этими словами он тоже ушел под воду.

Осуги металась на берегу. Когда Гон и девушка исчезли, она пронзительно закричала, созывая на помощь. Осуги размахивала руками, падала, поднималась, приказывала всем, кто оказался рядом, спасать утопающих, словно эти люди были причиной несчастного случая.

— Спасайте их, раззявы! Что глазами хлопаете? Утонут ведь! Вскоре рыбаки вытащили тела девушки и дядюшки Гона.

— Двойное самоубийство влюбленных? — спросил один.

— Брось шутить! — рассмеялся другой.

Дядюшка Гон и девушка не подавали признаков жизни. Старик успел поймать девушку за оби, его пальцы так и остались судорожно сжатыми. Девушка являла собой странное зрелище — волосы спутаны и покрыты тиной, но вода не тронула белил с лица и помаду на губах.

Она казалась живой. Пурпурный рот будто бы смеялся, хотя нижняя губа была прикушена.

— Где-то я ее видел, — промолвил один из зевак.

— Кажется, она недавно собирала раковины на берегу.

— Точно! Она живет на постоялом дворе.

Со стороны постоялого двора приближалось человек пять, среди них был и Сэйдзюро. Затаив дыхание, он растолкал толпу и остановился перед девушкой.

— Акэми! — закричал он. Сэйдзюро побледнел, но твердо держался на ногах.

— Ваша знакомая? — спросил рыбак. - Д-да...

— Надо побыстрее откачать ее.

— Ее можно спасти?

— Вряд ли, если будете стоять с раскрытым ртом.

Рыбаки разжали руку дядюшки Гона, уложили утопленников рядом и принялись поколачивать их по спине и нажимать на живот. Акэми вскоре задышала. Сэйдзюро приказал слуге с постоялого двора поскорее унести ее.

— Гон! Гон! — кричала Осуги в ухо старика, обливаясь слезами. Акэми ожила, потому что была молода, но дядюшка Гон... Он был не столько стар, но выпил изрядно. Его дыхание замерло навсегда, и как бы ни билась в крике Осуги, ему уже никогда не открыть глаза.

— Старик умер, — сказали рыбаки, отступив от тела. Осуги, сдержав рыдания, набросилась на них, как на врагов.

— Что болтаете? Девушку можно спасти, а его нельзя?

Осуги готова была броситься на рыбаков с кулаками. Она растолкала мужчин, крича:

— Сама откачаю его, я вам покажу, как это делается!

Старуха взялась за Гона, пробуя все известные ей способы. Ее решимость растрогала некоторых до слез, кое-кто стал ей помогать. Осуги, однако, не намеревалась оценить их бескорыстие. Она командовала помощниками, кричала, что они нажимают не там и не так, что от них нет толку, приказывала то разжечь костер, то сбегать за лекарством. Ее поведение было отвратительным. Его не потерпели бы друзья или родственники, не говоря о посторонних людях. Возмутились даже самые терпеливые.

— Кто она, эта старая карга? — ворчал один.

— Не соображает, кто мертвец, а кто сознание потерял. Пусть оживляет покойника, коли умеет!

Скоро Осуги осталась одна с телом дядюшки Гона. Сгущалась темнота, над морем повис туман, и лишь на горизонте светилась оранжевая полоска — след уходящего дня. Разложив костер, Осуги села, прижав к себе мертвого Гона.

— Гон! Гон! — стонала Осуги.

Море почернело. Осуги старалась согреть хладное тело. Она надеялась, что дядюшка Гон вот-вот откроет глаза и заговорит. Она разжевывала пилюли из коробочки для лекарств, которую носила в оби, и запихивала их в рот Гона. Она обняла его, покачивая, как дитя.

— Открой глаза, Гон! — причитала Осуги. — Отзовись! Ты не должен бросать меня! Мы ведь не убили Мусаси и не наказали развратную Оцу.

Акэми забылась неспокойным сном. Она что-то бормотала в забытьи, когда Сэйдзюро поправлял подушку под ее пылавшей жаром головой. Он сидел рядом, лицо его было бледнее, чем у Акэми. Он страдал, видя мучения, причиненные по его вине. Влекомый животной похотью, он взял девушку силой. Сейчас он смущенно сидел рядом с Акэми, пробуя ее пульс, прислушиваясь к ее дыханию, молясь о том, чтобы жизнь вернулась к ней. В один день он побывал и грубым животным, и полным сострадания человеком. Сэйдзюро, человеку крайностей, такое состояние казалось естественным. Он сидел, устремив печальный взор на Акэми. Горькие складки залегли вокруг его рта.

(Отсканировано для неПУТЬёвого сайта http://ki-moscow.narod.ru)

— Успокойся, Акэми, — шептал он. — Не я один, большинство мужчин такие... Скоро сама поймешь. Тебя, конечно, потрясла необузданность моей любви.

Трудно сказать, искренне он обращался к девушке или успокаивал собственную совесть, но Сэйдзюро повторял эти слова вновь и вновь. Комнату залил мрак. Сёдзи приглушали шум ветра и волн. Акэми шевельнулась, белая рука выскользнула из-под одеяла.

— К-какое сегодня число? — пробормотала она.

— Что? — спросил Сэйдзюро, поправляя одеяло.

— Сколько дней... осталось... до Нового года?

— Всего семь. За это время ты поправишься, и мы вернемся в Киото Сэйдзюро склонился к Акэми, но она оттолкнула его.

— Уйди! Ты мне противен! Сэйдзюро выпрямился.

— Скотина! Животное! — повторяла в полубреду Акэми. Сэйдзюро молчал.

— Зверь. Не хочу тебя видеть!

— Прости меня, Акэми!

— Уходи! Не хочу слышать тебя!

Акэми вытянула белевшую в темноте руку, будто защищаясь от Сэйдзюро. Он молча сглотнул подкативший к горлу комок.

— Какое... какое число? — прошептала Акэми. Сэйдзюро не ответил.

— Новый год не наступил? С первого по седьмое число, каждый день... он будет на мосту... Мусаси велел передать... что каждый день на мосту на улице Годзё. Новый год еще не скоро... Я должна вернуться в Киото... Я пойду к мосту и увижу его.

— Мусаси? — изумленно пробормотал Сэйдзюро. Акэми впала в забытье.

— Мусаси? Миямото Мусаси?

Сэйдзюро припал к ее лицу, но губы Акэми не шевелились. Синие веки сомкнулись. Казалось, Акэми погрузилась в глубокий сон.

Ветер швырял сухие иголки сосны в сёдзи. Послышалось лошадиное ржание. За перегородкой засветился огонь, и служанка произнесла:

— Молодой учитель, вы здесь?

Сэйдзюро стремительно вышел в соседнюю комнату, тщательно задвинув за собой фусума.

— Я здесь. В чем дело?

— Уэда Рёхэй, — последовал ответ.

Рёхэй в дорожном костюме, покрытый пылью, вошел в комнату. Здороваясь, Сэйдзюро гадал, что привело Рёхэя сюда. Он, как и Тодзи, был старшим учеником и должен был присматривать за домом. Он не приехал бы без веской причины.

— Почему ты здесь? Дома что-то случилось? — спросил Сэйдзюро.

— Да, тебе придется немедленно вернуться.

— Что стряслось?

Рёхэй вытаскивал что-то из-за пазухи. Раздался голос Акэми:

— Ненавижу! Животное! Уходи!

Голос ее дрожал от страха. Она говорила внятно, словно ей кто-то угрожал наяву.

— Кто там? — удивленно произнес Рёхэй.

— Что? Акэми. Заболела, у нее жар. Бредит постоянно.

— Акэми?

— Не обращай внимания. С чем ты приехал?

Рёхэй извлек письмо из-под нижнего пояса и протянул его учителю.

— Вот, — коротко сказал он, пододвигая Сэйдзюро лампу, оставленную служанкой.

— От Миямото Мусаси. Гм...

— Да, — многозначительно ответил Рёхэй.

— Вы прочитали?

— Да. Решили, что оно может оказаться важным, поэтому распечатали.

Сэйдзюро, почему-то не читая, спросил:

— Что в нем?

По негласному уговору все в доме Ёсиоки не упоминали Мусаси, хотя мысль о нем исподволь точила Сэйдзюро. Он уговорил себя, что грозный ронин больше не появится. Неожиданное письмо, сразу после того, как Акэми произносила имя Мусаси, повергло Сэйдзюро в ужас, от которого по спине забегали мурашки.

Рёхэй злобно поджал губы.

— Дождались! Я был уверен, что после побоища прошлой весной он не осмелится сунуть нос в Киото. Невообразимая наглость! Его письмо — вызов. Ему хватает смелости адресовать его всему дому Ёсиоки, хотя под письмом только его подпись. Вообразил, что в одиночку разделается с нами!

Мусаси не указал обратный адрес, из письма нельзя было понять, где он сейчас находится. Он не забыл обещания, данного Сэйдзюро и его ученикам в первом письме. Второе означало, что вызов брошен. Мусаси объявил войну дому Ёсиоки, войну до последней капли крови, в которой самурай сражается до победного конца, защищая честь и доказывая в бою умение владеть мечом. Ставкой Мусаси была его жизнь. Он ожидал того же от самураев школы Ёсиоки. Теперь увертки и хитроумные отговорки теряли смысл.

Сэйдзюро пока не осознал серьезность положения. Он не понял, что роковой день неумолимо наступает, что преступно тратить время на пустые развлечения.

Когда письмо прибыло в Киото, некоторые наиболее способные ученики, возмущенные разнузданной жизнью молодого учителя, открыто осудили Сэйдзюро за его отсутствие в такой важный момент. Уязвленные оскорблением ронина-одиночки, они горько сожалели, что Кэмпо нет вместе с ними. Обсудив дело, они решили известить Сэйдзюро и потребовать немедленного возвращения в Киото. И вот сейчас, когда Сэйдзюро привезли письмо, он не удосужился прочитать его, просто положил на колени.

— Не считаешь нужным прочитать письмо? — с явным раздражением спросил Рёхэй.

— Что? Письмо! — рассеянно отозвался Сэйдзюро. Он развернул свиток. Пальцы его невольно задрожали. Он растерялся не столько от резкости вызова Мусаси, сколько от сознания собственной слабости и беззащитности. Сэйдзюро потерял самообладание, услышав горькие слова Акэми, отвращение девушки задело его самурайскую гордость. Он впервые чувствовал себя совершенно бессильным.

Послание Мусаси было кратким и откровенным.

«Надеюсь, Вы в добром здравии. Выполняя данное мною обещание, прошу сообщить день, час и место нашей встречи. Я не имею особых условий и готов провести поединок в назначенном Вами месте в удобное для Вас время. Прошу известить меня, выставив объявление у моста на улице Годзё до седьмого дня Нового года. Надеюсь, что Вы, как всегда, оттачиваете фехтовальное мастерство. Я, кажется, немного преуспел в этом деле.

Симмэн Миямото Мусаси».

Сэйдзюро, спрятав письмо за пазуху, встал.

— Еду немедленно!

Им двигала не решимость. Сэйдзюро находился в таком смятении, что не вынес бы здесь ни минуты. Ему хотелось бежать прочь и поскорее забыть ужасный день. Он позвал хозяина и попросил его позаботиться об Акэми, на что тот согласился с большой неохотой, несмотря на хорошие деньги, предложенные Сэйдзюро.

— Я возьму твою лошадь, — сказал Сэйдзюро Рёхэю.

Как убегающий преступник, он вскочил в седло и стремительно поскакал сквозь темную аллею. Рёхэю оставалось лишь пуститься бегом за учителем.

 

СУШИЛЬНЫЙ ШЕСТ

 

— Парень с обезьяной? Да, недавно проходил.

— Куда? Не заметили, куда он отправился?

— К мосту Нодзин. Кажется, через мост не переходил, а свернул к оружейнику в лавку.

Посовещавшись, ученики школы Ёсиоки бросились дальше, оставив прохожего гадать о причине переполоха.

Большинство лавок вдоль Восточного рва уже закрылось, но заведение оружейника еще работало. Один из учеников, зайдя в лавку, расспросил подмастерье и выбежал, громко крича:

— Тэмма! Он направился в Тэмму! Самураи ринулись дальше.

По словам подмастерья, самурай с длинными волосами заявился, когда в лавке собирались закрывать ставни на ночь. Сбросив обезьянку у входа, он уселся и потребовал хозяина. Ему сказали, что хозяин вышел. Тогда самурай сообщил, что хотел бы наточить меч, но его оружие настолько дорогое, что его можно доверить только настоящему мастеру. Он захотел посмотреть образцы мечей их работы. Подмастерье показал самураю несколько клинков, и он презрительно отозвался о них.

— Похоже, делаете только заурядное оружие, — высокомерно сказал он. — Свой меч я вам не доверю. Он слишком хорош — работы мастера из Бидзэна. Меч называется Сушильный Шест. Видишь? Само совершенство! — Самурай показал меч с явной гордостью.

Хвастовство молодого человека позабавило подмастерья, который заметил, что единственная особенность меча — прямой и длинный клинок. Молодой человек, оскорбившись, встал и спросил, как пройти к причалу в Тэмме, откуда отплывают барки в Киото.

— О мече позабочусь в Киото, — сказал он. — Все, что делают оружейники в Осаке, — железки, годные лишь для простых пеших воинов. Простите за беспокойство! — Он обвел лавку холодным взглядом и вышел.

Рассказ подмастерья окончательно разозлил учеников школы Ёсиоки. Они получили еще одно подтверждение непомерной наглости молодого человека. Срубив пучок с головы Гиона Тодзи, хвастун совсем забылся.

— Теперь он в наших руках!

— Считай, что поймали!

Преследователи торопились, даже не передыхая, и на закате достигли пристани Тэмма.

— Опоздали! — воскликнул один из них, увидев, что последняя в этот день барка уже отплыла.

— Не может быть!

— С чего ты взял, что мы опоздали?

— Сам не видишь? Смотри вон туда! — возразил первый самурай, указывая на пристань. — В харчевнях собирают в кучу скамейки, значит, барка отчалила.

С минуту все стояли обескураженные и растерянные. Наведя справки, узнали, что молодой человек с обезьяной действительно отплыл с последней баркой, которая пойдет без остановки до Тоёсаки. Путь в Киото был вверх по течению, и барки плывут очень медленно. Ученики спокойно могли догнать ее в Тоёсаке.

Имея в запасе время, они попили чаю с рисовыми колобками и дешевыми сладостями, затем бодро зашагали вдоль берега. Река, извиваясь, как серебряная змея, убегала вдаль, где Накацу и Тэмма соединяются, давая начало реке Ёдо. Недалеко от места слияния на середине реки мигали огни барки.

— Вон она! — закричал один из учеников.

Семеро молодых самураев от радости мигом забыли о пронизывающем холоде. В голых придорожных полях сухая стерня, покрытая инеем, блестела словно крохотные стальные клинки. Дул ледяной ветер.

Самураи быстро нагоняли барку, палубные фонари были совсем близко.

Один из них сгоряча заорал:

— Эй, на барке! Тормози!

— Зачем? — отозвались с реки.

Ученики набросились с руганью на ретивого однокашника, по глупости которого их не вовремя обнаружили. Барка обязательно остановилась бы у следующей пристани. Преследователи выдали себя, поэтому вынуждены были потребовать, чтобы нужного им человека высадили на берег.

— Нужно бросить ему вызов сейчас, иначе, заподозрив неладное, он прыгнет за борт и улизнет. Ему ничего не стоит сбежать.

Шагая вровень с баркой, самураи повторили свое требование. Строгий голос, несомненно хозяина лодки, потребовал объяснений.

— Причаливай к берегу!

— С ума сошли? — последовал ответ, сопровождаемый раскатистым смехом.

— Немедленно!

— Не дождетесь!

— Мы встретим вас на следующей пристани. Есть дело к одному из ваших пассажиров. Молодой человек с длинным чубом и обезьяной. Скажи ему, чтобы показался, если у него есть хоть капля гордости. Упустишь его, всех вас за борт вышвырнем.

— Не разговаривайте с ним! — умолял какой-то пассажир.

— Пусть болтают! Не обращайте внимания! — советовал другой. — Надо плыть до Моригути, там есть стража.

Большинство жалось от страха, говоря вполголоса. Путник, минуту назад лихо отвечавший самураям, примолк. Безопасность всех людей на барке зависела от расстояния до берега.

Семеро самураев, подоткнув рукава и положив ладони на эфесы мечей, шагали вровень с баркой. Самураи остановились, надеясь получить ответ на свой вызов, но его не последовало.

— Эй, на барке! Оглохли? — заорал один из них. — Пусть этот хвастунишка подойдет к борту!

— Вы обо мне? — послышался решительный голос.

— Он там! И, по обыкновению, нахальный! — закричали преследователи, указывая пальцами на барку.

Пассажиры дрожали от страха. Им казалось, что самураи в любой момент окажутся на палубе.

Молодой человек с длинным мечом стоял твердо, словно ноги его вросли в палубу. Белые зубы перламутрово блестели в лунном свете.

— Обезьяна только у меня, поэтому я предполагаю, что вы интересуетесь именно мною! — крикнул он. — Кто вы? Ловцы удачи? Компания голодных бродячих актеров?

— Ты не знаешь, с кем говоришь, любитель обезьян. Прикуси язык, перед тобой воины из дома Ёсиоки.

Перебранка не затихала. Барка приближалась к дамбе Кэма, где был навес и причальные столбы. Самураи побежали к причалу, чтобы не выпустить людей на берег, но барка, замедлив ход, закружилась посредине реки.

Люди Ёсиоки бесновались на берегу.

— Что случилось?

— Не будете же вы торчать там!

— Причаливайте или вам не поздоровится!

Поток угроз не иссякал, и наконец барка направилась прямо к берегу.

— Заткнитесь, болваны! — проревел голос с реки. — Причаливаем. Готовьтесь к защите!

Не обращая внимания на протесты пассажиров, молодой человек кормовым шестом направил барку к берегу. Самураи поспешили к месту, где нос судна должен коснуться берега. Они видели, как фигура человека с кормовым шестом становится все больше. Барка вдруг рванулась вперед, и противник самураев оказался в роли нападающего. Днище заскрипело по песку, самураи отпрянули назад, и что-то темное и круглое, пролетев над камышами, вцепилось в шею одного из преследователей. Выхватив мечи, самураи бестолково размахивала ими, не сообразив, что в них швырнули обезьяну. Растерянность они пытались скрыть командами, которые громко выкрикивали друг другу.

Испуганные пассажиры сгрудились в дальнем конце барки. Суматоха в группе преследователей приободрила их, хотя и озадачила, но никто не осмелился заговорить. Все головы вдруг разом повернулись в одну сторону, и толпа замерла.

Новоявленный кормчий, опершись шестом в дно реки, легче обезьяны перелетев заросли камыша, оказался на берегу. Семеро самураев оторопели. Не сообразив перегруппироваться, люди Ёсиоки по одному атаковали молодого человека, следуя друг за другом цепочкой, что дало ему явное преимущество. Первый из семерки подбежал слишком близко, но исправлять ошибку было поздно. Военные науки, преподанные ему в школе Ёсиоки, мгновенно вылетели из головы. Оскалившись, он беспорядочно размахивал мечом перед собой.

Превосходство духа придало уверенности молодому человеку. Он застыл в решительной позе, закинув правую руку за плечо и сжимая эфес меча. Локоть его был поднят над плечом.

— Вы, значит, из школы Ёсиоки? Очень приятно. У меня такое ощущение, будто я давно вас знаю. Один из вас любезно позволил мне срезать пучок с его головы. Видимо, этого мало. Все хотите постричься? К вашим услугам. Меча для доброго дела не пожалею — все равно его скоро точить.

Тирада закончилась, и Сушильный Шест рассек воздух. Самурай, стоявший ближе всех, рухнул оземь. Мгновенная смерть товарища парализовала волю остальных. В смятении они пятились, наталкиваясь друг на друга, как рассыпанные шары. Воспользовавшись их паникой, молодой человек, сделав выпад в сторону, нанес удар такой мощи, что атакованный самурай отлетел в камыши, издав пронзительный вопль.

Молодой человек обвел горящим взором пятерку, которая окружила его, как лепестки венчик цветка. Уверенные в правильности тактики, ученики школы Ёсиоки воспряли духом до того, что вновь повели себя вызывающе. В выкриках, правда, не было прежней самоуверенности.

Один из них бросился вперед с громким боевым кличем. Он считал, что на сей раз не промахнулся, но острие меча, прочертив дугу, прошло в полуметре от цели и со звоном ударилось о камень. Самурай упал, открытый для удара противника. Молодой человек пренебрег легкой добычей. Отпрыгнув в сторону, он разрубил еще одного преследователя. Его предсмертный вопль еще не утих, когда уцелевшие трое бросились наутек.

Молодой человек стоял, обхватив эфес обеими руками. Вид его устрашал.

— Трусы! — крикнул он. — Вернитесь и сражайтесь! Это и есть славный стиль Ёсиоки? Вызвать человека на поединок и удрать? Недаром дом Ёсиоки сделался посмешищем.

Уважающий себя самурай предпочел бы оказаться оплеванным, чем выслушивать такие оскорбления, но ученикам школы Ёсиоки сейчас было не до чести.

Со стороны дамбы послышался звон бубенцов — кто-то ехал на лошади. Река и иней на полях отражали достаточно света, чтобы молодой человек разглядел всадника и бежавшего следом человека. Из ноздрей путников вырывался пар, но они не замечали мороза. Всадник резко осадил лошадь, когда убегавшие самураи едва не налетели на нее. Узнав своих, Сэйдзюро гневно закричал:

— Почему вы здесь? Куда несетесь?

— Молодой учитель, там... там, — заикаясь, пролепетал один. Появившийся из-за лошади Уэда Рёхэй с бранью набросился на учеников.

— Это что такое? Вы должны были сопровождать молодого учителя, бездельники! Еще один пьяный дебош?

Потрясенные ученики оскорбились. Они рассказали, что не пили, а отстаивали честь школы и ее главы и как жестоко наказал их молодой, но демонического вида самурай.

— Вот он! — воскликнул один из учеников, застывшим взором глядя на приближавшегося врага.

— Молчать! — нетерпеливо приказал Рёхэй. — Слишком много болтаете. Хороши защитники чести Ёсиоки! Ваш подвиг ославил школу так, что нам никогда не смыть позора. Пошли прочь! Сам разберусь! — Рёхэй принял атакующую позицию.

Молодой человек стремительно приближался.

— Стойте и сражайтесь! — кричал он. — Бегство с поля боя — «Искусство Войны» в стиле Ёсиоки? Я совсем не хочу убивать вас, но мой Сушильный Шест еще не утолил жажду. У вас, трусов, единственный выбор — оставить головы поверх следов от ваших пяток!

Молодой человек огромными скачками мчался по дамбе, казалось, еще миг — и он перелетит через Рёхэя. Тот, поплевав на ладони, покрепче сжал эфес меча.

Золотистая накидка молодого человека мелькнула рядом. Рёхэй с воплем замахнулся мечом. Клинок со свистом опустился, не задев цели. Молодой человек резко повернулся.

— Что! Еще один, новенький?

Рёхэй, спотыкаясь, по инерции сделал несколько шагов. Молодой человек бросился на него. Никогда прежде Рёхэй не переживал такой сокрушительной атаки. Он едва увернулся, но свалился с дамбы на рисовое поле. К счастью, дамба была низкой, а земля замерзшей, но он выронил меч и совершенно растерялся. Вскарабкавшись наверх, он увидел, как молодой человек, словно рассвирепевший тигр, разогнав мечом троих учеников, добрался до Сэйдзюро.

Сэйдзюро до этой минуты не испытывал страха. Он надеялся, что бой закончится без его вмешательства. Сейчас опасность маячила перед ним в виде окровавленного меча.

— Стой, Ганрю! — крикнул Сэйдзюро, ощущая неудержимый внутренний порыв. Высвободив ногу из стремени, он встал на седло, выпрямился и, когда конь рванулся вперед, перемахнул через голову молодого человека. Сэйдзюро кувыркнулся в воздухе и твердо приземлился на ноги.

— Великолепно! — воскликнул молодой человек, не скрывая восхищения. — Ты мне враг, но я признаю, что этот прыжок неподражаем. Ты, верно, сам Сэйдзюро. Защищайся!

Боевой дух молодого человека воплотился в длинном мече, который неумолимо надвигался на Сэйдзюро. Несмотря на слабости и недостатки, Сэйдзюро был сыном Кэмпо и мог, не дрогнув, смотреть опасности в лицо. Твердым голосом он обратился к молодому человеку:

— Ты — Сасаки Кодзиро из Ивакуни. Я знаю. И ты угадал, что я Ёсиока Сэйдзюро. У меня нет желания драться с тобой. Отложим поединок до лучшего времени, если есть необходимость сразиться. Хочу знать, как произошло недоразумение с моими учениками. Убери меч.

Когда Сэйдзюро назвал молодого человека Ганрю, тот, видимо, не услышал. Но сейчас, услышав имя Сасаки Кодзиро, юноша застыл в удивлении.

— Как ты узнал меня? — спросил он. Сэйдзюро хлопнул себя по бедру.

— Предположение меня не подвело! Рад встретиться! Много слышал о тебе.

— От кого?

— От твоего покровителя Ито Ягоро.

— Ты его друг?

— Да. До прошлой осени он жил в уединении на горе Кагура в Сиракаве. Я часто навешал его. И он бывал у меня.

Кодзиро улыбнулся.

— Можно считать, что мы немного знакомы.

— Конечно. Иттосай часто вспоминал о тебе. Рассказывал, что в Ивакуни есть некий Сасаки, который, освоив стиль Тоды Сэйгэна, занимался под руководством Канэмаки Дзисая. Говорил, что Сасаки — самый молодой из учеников Дзисая, но придет день, когда один он сможет бросить вызов Иттосаю.

— Никак не пойму, почему ты сразу узнал меня.

— Ты молод и соответствуешь описанию Иттосая. Увидев, как ты орудуешь длинным мечом, я вспомнил и твое прозвище — Ганрю, Прибрежная Ива. Я нутром почувствовал, что это ты, и не ошибся.

— Удивительно! Правда.

Кодзиро восхищенно улыбнулся, но взгляд его вдруг упал на окровавленный меч. Он вспомнил бой и подумал, как уладить дело с Сэйдзюро. Они быстро сошлись и через несколько минут шагали по дамбе плечом к плечу, как старые друзья. Позади плелись Рёхэй и трое посрамленных учеников. Они направлялись в Киото.

— Не понимаю, из-за чего возникла драка. Я ничего не имел против них, — сказал Кодзиро.

Сэйдзюро размышлял о странном поведении Гиона Тодзи.

— Тодзи вывел меня из терпения, — сказал он. — Я сам с него спрошу, когда вернусь домой. Не думай, что я затаил на тебя обиду. Меня удручает то, что среди учеников много шалопаев.

— Ты видишь мой характер, — ответил Кодзиро. — Я без обиняков говорю все, что думаю, и готов сразиться с любым. Нельзя осуждать только твоих учеников. Они даже заслуживают похвалы за желание защитить честь школы. К сожалению, они неважные бойцы, но все же попытались. Мне их немного жаль.

— Я сам во всем виноват, — возразил Сэйдзюро. Лицо его выражало искреннюю боль.

— Забудем!

— Предел моих мечтаний!

Видя примиренных Кодзиро и Сэйдзюро, их спутники вздохнули с облегчением. Кто бы мог подумать, что этот красивый мальчик-переросток — знаменитый Сасаки Кодзиро, которого превозносил Иттосай.

(Он называл его «Гением из Ивакуни».) Не ведая, кто перед ним, Тодзи опрометчиво пошутил и остался в дураках.

Рёхэй и оставшиеся в живых молодые самураи содрогались от мысли о том, как близко они были от сокрушительного Сушильного Шеста. Теперь, зная, кто шагает перед ними, они вдруг увидели широченные плечи и мощную спину Кодзиро. Они изумлялись собственной глупости, из-за которой недооценили незнакомца.

Они подошли к причалу. Трупы учеников уже застыли от мороза. Сэйдзюро приказал троим предать их земле, а Рёхэя послал искать коня. Кодзиро свистнул обезьянке, и та, возникнув из ниоткуда, вскочила хозяину на плечо.

Сэйдзюро уговаривал Кодзиро отправиться в школу на улице Сидзё и пожить у них. Он даже предложил Кодзиро своего коня, но юноша отказался.

— Это нехорошо, — ответил он, неожиданно проявив щепетильность. — Я — молодой ронин, а ты — глава знаменитой школы, сын выдающегося человека, вожак сотен последователей стиля Ёсиоки.

Взявшись за уздечку, Кодзиро продолжал:

— Верхом поедешь ты, а я пойду рядом, держась за уздечку, так легче. Если я вам не в тягость, то с удовольствием погощу у вас в Киото.

— Хорошо, сначала поеду я, а когда ты устанешь, поменяемся местами, — сердечно ответил Сэйдзюро.

Сэйдзюро смекнул, что не худо иметь рядом такого бойца, как Сасаки Кодзиро, ему ведь предстояла встреча с Миямото Мусаси в начале Нового года.

 

ОРЛИНАЯ ГОРА

 

В 1550—1560 годах самыми знаменитыми фехтовальщиками в Восточной Японии были Цукахара Бокудэн и Коидзуми, князь Исэ. В Центральной Японии их соперниками являлись Ёсиока Кэмпо из Киото и Ягю Мунэёси из Ямато. Славился еще и Китабатакэ Томонори, князь Куваны, знаток боевых искусств и мудрый правитель. Много лет после его смерти жители Куваны вспоминали его с любовью, поскольку он был воплощением разумного правителя, пекущегося о благополучии подданных.

Когда Китабатакэ занимался под руководством Бокудэна, наставник посвятил его в Высшую Ступень владения мечом — секретнейший из тайных методов. Сын Бокудэна, Цукахара Хикосиро, унаследовал фамилию и имение отца, но не был посвящен в таинство меча. По этой причине стиль Бокудэна распространился не на востоке, где жил Хикосиро, а в районе Куваны, где правил Китабатакэ.

Как гласит легенда, Хикосиро приехал в Кувану после смерти Бокудэна, чтобы выведать у Китабатакэ его секрет. «Отец, — утверждал он, — передал мне тайну много лет назад, сообщив, что посвятил в нее и тебя. С недавнего времени я засомневался, владеем ли мы одним и тем же секретом. Сокровенная тайна Пути — наша общая забота, поэтому следует сопоставить наши знания. Согласен?»

Китабатакэ, раскусив хитрость наследника Бокудэна, согласился продемонстрировать свое умение, но показал Хикосиро лишь внешнюю сторону Высшей Ступени, скрыв ее потаенный смысл. Таким образом, Китабатакэ остался единственным обладателем знаний об истинном стиле Бокудэна, поэтому для его изучения самураи ехали в Кувану. На востоке страны Хикосиро выдавал за оригинальный отцовский стиль одну его видимость, лишь форму, лишенную души.

Эту историю рассказывают всем, кто оказывается в местности Ку-вана. Легенда сама по себе хороша. Взятая из жизни, она достовернее и убедительнее тысячи других народных преданий, которые поведают вам во славу родного города или провинции.

Мусаси услышал легенду от извозчика, когда они спускались с горы Тарусака после посещения замкового города Кувана. Он кивнул и вежливо пробормотал:

— Правда? Интересная история.

Была середина последнего месяца года, и хотя климат провинции Исэ считается мягким, ветер со стороны залива Нако пробирал до костей. Тонкое кимоно, исподнее хлопчатое белье и верхняя накидка совсем не защищали Мусаси от холода. Непривычно светлая одежда выглядела грязной и засаленной. Лицо его не то что загорело, а задубело от солнца. Растерзанная соломенная шляпа на косматой голове Мусаси выглядела нелепо. Потеряй он шляпу по дороге, никто бы ее не поднял. Давно немытые волосы, связанные на затылке, походили на птичье гнездо. Последние шесть месяцев продубили кожу Мусаси. Белки глаз ярко сверкали на черном лице.

Подрядившись подвезти немытого клиента, извозчик потерял покой. Он сомневался, что ему заплатят, и уж вовсе не надеялся на оплату обратного пути после того, как доставит седока далеко в горы.

— Господин! — робко произнес он.

— М-м-м?

— Мы доедем до Ёккаити к полудню, а к вечеру до Камэямы, но в деревне Удзи будем за полночь.

— М-м-м.

— Вас это устраивает?

— М-м-м.

Мусаси больше занимала панорама залива, а не беседа с возницей, поэтому на все его вопросы он отвечал кивком или хмыканьем. Извозчик еще раз попытался завязать разговор.

— Удзи — крохотное селение в глубине гор в восьми километрах от горы Судзука. Что там интересного?

— Надо повидаться с одним человеком.

— Там никого нет, кроме крестьян и дровосеков.

— Мне сказали в Куване, что там живет большой специалист по цепному шестоперу.

— Скорее всего, это Сисидо.

— Да, Сисидо, а фамилия...

— Сисидо Байкэн.

-Да..

— Кузнец, делает косы. Я слышал, что он ловко владеет шестопером. Вы изучаете боевое искусство?

— М-м-м.

— Тогда я бы посоветовал вместо Байкэна встретить мастеров в Мацудзаке. Там живет несколько лучших фехтовальщиков провинции Исэ.

— Кто, например?

— Скажем, Микогами Тэндзэн. Мусаси кивнул.

— Я слышал о нем.

Он больше ничего не добавил, словно хорошо знал о достижениях

Микогами.

Приехав в Ёккаити, Мусаси прохромал к харчевне, заказал бэнто и стал есть. Нога у него была перевязана из-за раны в ступне, поэтому ему пришлось нанять лошадь, а не идти пешком. Мусаси ревностно следил за тем, чтобы быть в хорошей физической форме, но несколько дней назад, в толчее портового города Наруми, он наступил на гвоздь, торчавший из доски. Красная распухшая ступня напоминала маринованную хурму, и со вчерашнего дня у него начался жар.

По понятиям Мусаси произошла стычка между ним и гвоздем, и тот выиграл. Для Мусаси, изучавшего боевое искусство, было унижением попасть впросак. «Разве нельзя справиться с таким противником? — спрашивал он себя. — Гвоздь был виден. Я напоролся на него, потому что шел в полусне, нет, потому что был слеп, ибо мой дух не бодрствовал в моем теле. Я допустил, чтобы гвоздь проник глубоко, что говорит о вялости моей реакции. Контролируй я себя полностью, я бы почувствовал гвоздь, едва он коснулся подошвы».

Мусаси сделал вывод, что беда заключается в его незрелости. Меч и тело пока не срослись в единое целое. С каждым днем руки его наливались силой, но дух его креп значительно медленнее. Самокритичный ум Мусаси расценивал это несовпадение как уродство.

Прошедшие полгода все же не были потеряны напрасно. После бегства из Ягю он направился сначала в Игу, затем по тракту в Оми, затем в провинции Мино и Овари. И в городе, и в горном ущелье Мусаси пытался постичь истинный дух Пути Меча. Временами ему казалось, что вот-вот на него снизойдет озарение, но тайна ускользала, и ключа к ней не было ни в городах, ни в горных расселинах.

Мусаси потерял счет поединкам. Он сражался с опытными фехтовальщиками. Найти хорошего партнера просто, труднее встретить настоящего человека. В огромном множестве людей, населяющих мир, невозможно отыскать совершенного человека. Мусаси осознал это в результате странствий, и вывод угнетал его, доставлял почти физическую боль. В такие минуты он мысленно обращался к Такуану, который был, несомненно, своеобразным и неповторимым человеком.

«Мне повезло, — думал Мусаси. — Я хотя бы одного настоящего человека знаю. Надо стараться, чтобы знакомство с ним принесло бы плоды».

Каждый раз, думая о Такуане, Мусаси ощущал боль, пронзавшую его от запястий по всему телу. Странное чувство, невольная память о тех днях, когда Мусаси был привязан к ветви на старой криптомерии. «Ничего, — думал Мусаси, — придет время, и я привяжу Такуана к тому же дереву, а сам сяду рядом и буду читать наставления о смысле жизни». Мусаси не таил обиды на Такуана и не лелеял мечту о мести. Он хотел доказать, что совершенство, достигнутое Путем Меча, выше совершенства, обретенного на стезе Дзэн. Мусаси улыбался при мысли, что в один прекрасный день он и необыкновенный монах поменяются ролями.

Не все может выйти по желанию Мусаси, но, положим, он достигнет высот в фехтовании и привяжет Такуана к дереву. Что скажет Такуан? Монах наверняка радостно воскликнет: «Великолепно! Теперь я счастлив!»

Но нет, не таков Такуан! Не изменяя себе, он рассмеется и скажет: «Дурачок! Делаешь успехи, но остаешься по-прежнему глупым!»

Дело не в словах. Мусаси полагал, что превосходство над Такуаном воздаст монаху за его старания сделать человека из непутевого Такэдзо. Наивные мечты. Мусаси избрал свой Путь и, следуя ему, каждый день убеждался в том, как бесконечно далек он от истинного человеческого совершенства. Фантазии исчезали, как только здравый ум напоминал Мусаси, как преуспел Такуан в поисках истины.

Более всего Мусаси тревожила мысль о собственной незрелости и бесталанности в сравнении с Сэкисюсаем. Мысль о Ягю, старом мастере меча, терзала Мусаси еще нестерпимее, высвечивая скудность его познаний, неумение безошибочно судить о Пути Меча или «Искусстве Войны».

В минуты сомнений ему казалось, что мир населен глупцами. Жизнь — не пособие по логике. Меч — тоже не логика. Суть заключается не в словах, а в действии. Вокруг достаточно людей, сегодня превосходящих Мусаси, но и он когда-нибудь может стать великим! Когда Мусаси одолевали сомнения, он отправлялся в горы, где в уединении мог восстановить душевный покой. О его жизни в горах говорила его внешность, когда он возвращался к людям. Впалые, как у оленя, щеки, тело в синяках и ссадинах, ломкие и жесткие волосы от долгого стояния под холодным водопадом. Он спал на земле, и грязь въедалась в каждую пору, а белизна зубов казалась ослепительной. Внешность была лишь видимой оболочкой. Внутри Мусаси пылал огонь самоуверенности на грани надменности, которая гнала его на поиски достойного противника. Из гор его влекла потребность в поисках новых испытаний для духа и тела.

Сейчас Мусаси был в пути, поскольку его интересовал мастер по части цепного шестопера с серпом из Куваны. До поединка в Киото оставалось десять дней, и Мусаси располагал временем, чтобы выяснить, является ли Сисидо Байкэн заветным примером настоящего человека или он такой же червь, питающийся рисом, как и множество других, населяющих землю.

Глубокой ночью Мусаси и хозяин лошади достигли цели. Мусаси, отблагодарив возницу, отпустил его, но тот не захотел возвращаться ночью и сказал, что переночует около дома, где остановится Мусаси. Утром он отправится через перевал Судзука и, если повезет, найдет ездока на обратный путь. В любом случае было темно и холодно, чтобы пускаться в путь до восхода солнца.

Мусаси согласился с хозяином лошади. Они находились в долине, окруженной с трех сторон горами. Какую дорогу ни выбрал бы извозчик, ему пришлось бы продвигаться по колено в снегу.

— Пошли со мной! — решил Мусаси.

— К Сисидо Байкэну? -Да.

— Спасибо, господин. Надо отыскать его дом.

Байкэн был кузнецом, поэтому его жилище мог указать любой местный крестьянин, но в поздний час деревня спала. Единственным признаком бодрствования были глухие размеренные удары, похожие на звук колотушек для сукновалки. Идя на звук, путники вскоре завидели свет.

Они вышли прямо к дому кузнеца. Перед входом валялись какие-то железки, карниз дома почернел от дыма. По приказу Мусаси извозчик распахнул сёдзи. В горне горел огонь, женщина, стоя спиной к огню, била колотушкой по войлоку.

— Добрый-вечер, хозяйка! Как хорошо, что вы еще не спите! — С этими словами извозчик прямиком двинулся к горну.

Женщина, вскрикнув от неожиданности, выронила колотушку.

— Откуда вы? — спросила она.

— Минутку, я все объясню, — ответил попутчик Мусаси, потирая над огнем руки. — Я привез издалека человека, который хочет повидаться с вашими мужем. Мы только что прибыли. Я — извозчик из Куваны.

— И не нашли лучше... — Женщина остановилась, бросив хмурый взгляд в сторону Мусаси. По выражению ее лица было ясно, что она навидалась изучающих воинские искусства и знает, как с ними обращаться. С нотками превосходства в голосе она сказала Мусаси, словно перед ней был мальчик:

— Закрой сёдзи! Напустили холоду, ребенка простудите!

Мусаси, поклонившись, выполнил ее приказ и сел на чурбан около горна. Дом состоял из закопченной кузни и трех жилых комнат. На стене висел десяток цепных шестоперов с серпом. Мусаси решил, что это и есть то, о чем ему говорили. Он впервые видел это оружие. Он специально приехал сюда, чтобы увидеть шестопер, считая, что изучающему боевое искусство необходимо знать все виды оружия. Глаза Мусаси загорелись. Хозяйка — лет тридцати, весьма привлекательной наружности, — отложив деревянную колотушку, ушла на жилую половину. Мусаси подумал, что она принесет чай, но женщина, сев на циновку, стала кормить грудью спящего младенца.

— Вы, верно, один из тех молодых самураев, приезжающих сюда, чтобы получить кровавый урок от моего мужа. Если так, вам повезло. Он в отъезде, так что останетесь в живых, — сказала она Мусаси.

Женщина звонко рассмеялась, а Мусаси нахмурился от досады. Он забрался в эту глухомань не для того, чтобы выслушивать насмешки женщины. Жены любят превозносить мужей, не зная меры. Жена кузнеца была хуже остальных, почитая мужа величайшим человеком на земле.

— Жаль, что вашего мужа нет. Куда он уехал? — не выдавая раздражения, спросил Мусаси.

— В дом Аракиды.

— Где это?

— Ха-ха! Оказались в Исэ и не знаете семейства Аракиды? Ребенок закапризничал, и она, забыв про гостей, стала его укачивать, напевая колыбельную на местном диалекте:

Спи-усни, спи-усни!

Спящий дитятко пригож,

Плачут только неслухи,

Будят маму бедную.

Мусаси хотел подробнее узнать об оружии кузнеца, рассмотреть его поближе.

— Этим оружием мастерски владеет ваш муж? — спросил он. Женщина утвердительно хмыкнула. Мусаси попросил разрешения подержать шестопер, и она кивнула в ответ. Мусаси снял один с крючка.

— Так вот какой он, — пробормотал Мусаси. — Говорят, его теперь часто применяют.

Оружие представляло собой железную палку длиной сантиметров в сорок пять (удобно носить за поясом) с кольцом на конце, к которому приклепывалась длинная цепь с железным шаром, достаточно тяжелым, чтобы проломить человеку голову. В глубоком пазу на железной палке было складное лезвие, тыльная сторона которого едва выступала наружу. Мусаси ногтями потянул за лезвие, и оно, с щелчком выскочив из паза, встало вертикально к ручке. Лезвие имело форму серпа. Этим оружием легко снести голову.

— Держать, вероятно, надо так, — проговорил Мусаси, беря в левую руку серп, а в правую цепь. Представив перед собой противника, Мусаси принял боевую стойку и мысленно привел оружие в движение.

Женщина, на минуту отвлекшись от ребенка, наблюдала за Мусаси.

— Ничего подобного! Неправильно! — заметила она. Запахнув кимоно на груди, она подошла к Мусаси.

— Будешь так неуклюже держать, любой зарубит тебя мечом. Вот так надо!

Она вырвала шестопер из рук Мусаси и показала правильное положение оружия. Мусаси удивленно смотрел на женщину в боевой стойке с ужасающим оружием в руках. От изумления он раскрыл рот. Когда она кормила ребенка, в ней было что-то животное, но сейчас, в боевой стойке, женщина выглядела величественной, гордой и необычайно красивой. На сине-черном лезвии серпа, поблескивавшем, как спинка макрели, Мусаси увидел клеймо: «Стиль Сисидо Яэгаки».

Стремительно показав, как держать оружие, женщина быстро сложила лезвие и повесила шестопер на стенку. — Вот так, — сказала она.

Мусаси очень хотелось, чтобы она повторила прием, но хозяйка не была расположена демонстрировать боевые навыки. Освободив стол, на котором лежал войлок, она принялась мыть посуду и что-то готовить.

«Если жена такая мастерица, то муж ее чего-нибудь да стоит!» — размышлял Мусаси.

Ему до боли захотелось увидеть Байкэна, и он тихо спросил извозчика о семействе Аракиды. Разморенный теплом спутник Мусаси пробормотал в ответ, что оно охраняет храм Исэ.

«В таком случае, — подумал Мусаси, — их не трудно найти». Решив заняться поисками завтра, он улегся у огня и заснул.

Рано утром, когда подмастерье открыл дверь кузницы, Мусаси поднялся и попросил извозчика довезти его до Ямады, селения, ближайшего к храму Исэ. Погонщик, накануне получивший плату, немедленно согласился.

К вечеру они выехали на большую обсаженную деревьями дорогу, ведущую к храму. Харчевни были необычайно пустынными даже для зимы. Путники встречались редко, дорога была разбитой. Деревья, поваленные осенними бурями, лежали неубранными.

Из постоялого двора в Ямаде Мусаси отправил посыльного в дом Аракиды с поручением узнать, там ли Сисидо Байкэн. Ответ гласил, что произошла, верно, ошибка, и никакого Байкэна у них нет. Раздосадованный Мусаси вдруг заметил, что нога за ночь еще сильнее распухла. Мусаси охватила тревога, потому что до встречи в Киото остались считанные дни. В вызове, посланном в школу Ёсиоки из Нагой, он предложил им на выбор любой день в первую неделю Нового года. Мусаси не мог отказаться от поединка, сославшись на больную ногу. Он обещал встретиться с Матахати на мосту на улице Годзё.

Следующий день Мусаси лечил ногу всеми известными ему средствами. Он парил ее в сыворотке от перебродивших бобов, но опухоль увеличилась. Мусаси мутило от запаха сыворотки. Колдуя над ногой, Мусаси ругал себя за глупое решение завернуть в Исэ. Следовало прямиком отправиться в Киото.

Ночью боль в ноге, закутанной ватным одеялом, сделалась нестерпимой, жар усилился. Утром Мусаси испробовал другие средства. Хозяин гостиницы дал ему мазь, уверяя, что в их семье ею исцеляются из поколения в поколение. Опухоль не спадала. Мусаси казалось, что нога набухает, как соевый творог-тофу, тяжелеет, как бревно.

Непривычное состояние заставило Мусаси задуматься. Впервые в жизни он пролежал в постели три дня подряд. Он не помнил себя больным, кроме одного случая в детстве, когда у него был нарыв на голове. «Болезнь — худший враг, — рассуждал Мусаси. — Я бессилен против ее власти». До сего времени он воспринимал врагов как внешнюю опасность. Состояние, когда враг поразил его изнутри, было неожиданным и обескураживающим. «В году не так много дней, — думал Мусаси. — Я не могу оставаться в бездействии!» Его давила тоска, ребра, казалось, сжимали сердце, ему не хватало воздуха. Мусаси решительно сбросил одеяло. «Если я не могу одолеть недуг, как я собираюсь победить всю школу Ёсиоки?» — спросил он себя.

Мусаси заставил себя сесть на ноги в официальной позе, надеясь задавить дьявола, забравшегося внутрь его тела. Боль пронзила его чуть не до обморока. Он сидел лицом к раздвинутым сёдзи, закрыв глаза. Красное, от жара лицо через некоторое время побледнело, голова перестала пылать. Мусаси не был уверен, что дьявол покорится его непреклонной воле. Мусаси открыл глаза и увидел перед собой лес вокруг храма Исэ. За ними возвышалась гора Маэ, немного восточнее — гора Асама, а между ними к небу вознесся пик, который смотрел свысока на соседей и словно дразнил Мусаси.

«Как орел», — подумал Мусаси, не зная, что вершину действительно называют Орлиной горой. Надменность горы оскорбляла его. Пренебрежение, излучаемое горой, пробудило в Мусаси боевой дух. Мусаси одолевали мысли о Ягю Сэкисюсае, старом мастере меча. Сэкисюсай походил на этот гордый пик, и вскоре Мусаси уже казалось, что пик и есть Сэкисюсай, который взирает на него из-за облаков и смеется над его слабостью и ничтожеством.

Глядя на гору, Мусаси на какое-то время забыл о боли в ноге, но вскоре она вернулась. Поставь он ногу в кузнечный горн, страданий было бы ненамного больше. Он вытащил из-под себя нечто толстое и круглое, не узнавая собственную ногу. Мусаси позвал служанку, нетерпеливо стуча кулаком по татами, потому что она не спешила появиться.

— Где все? — кричал он. — Подайте счет! Я уезжаю. Приготовьте еду — жареный рис. И еще три пары крепких соломенных сандалий.

Вскоре Мусаси хромал по улицам старинного торгового городка, где, по преданию, родился знаменитый воин Тайра-но Тадакиё, герой «Истории войны Хогэн». Сейчас ничто здесь не напоминало о герое. Это был веселый квартал под открытым небом, со множеством харчевен и женщин. Продажных соблазнительниц было больше, чем деревьев. Они зазывали прохожих, цеплялись за рукава, кокетничали, заманивали, дразнили. Мусаси пришлось буквально продираться сквозь них, отворачиваясь от их наглых взоров.

— Что с ногой?

— Полечить тебя?

— Давай ногу разотру!

Женщины тянули его за одежду, цеплялись за руки.

— Такому красавчику не к лицу хмуриться!

Покрасневший Мусаси продвигался вперед почти вслепую. Он не знал защиты против такого нападения. Мусаси извинялся, отговаривался, еще больше раззадоривая женщин. Одна из них назвала его «хорошеньким, как детеныш пантеры», и набеленые руки еще настойчивее замелькали вокруг Мусаси. В конце концов он просто бросился наутек, забыв о манерах и достоинстве. Шляпа слетела с его головы. Женский хохот сопровождал его до тех пор, пока он не оказался за городом.

Мусаси не мог спокойно относится к женщинам. Возбуждение, вызванное прикосновением их рук, будоражило его. От воспоминания о терпком аромате белил сердце его учащенно билось, и сила воли не могла обуздать волнение. Этот враг грознее противника с обнаженным мечом, потому что Мусаси не знал, как его одолеть. По ночам, охваченный желанием, он метался без сна. Предметом его похотливой мечты становилась порой невинная Оцу.

Боль в ноге отвлекла его от женщин. Ему пришлось бежать, хотя он едва мог передвигаться, и ему казалось, что он ступает в расплавленный металл. Боль пронзала от ступни до макушки. Губы стали пунцовыми, а руки липкими, как мед, волосы взмокли от пота. Он собирал последние силы, чтобы приподнять больную ногу. Порой ему казалось, что он вот-вот рухнет оземь. Мусаси знал, что боль сама по себе не пройдет. Покидая постоялый двор, он настроился преодолеть предстоящую пытку. Мусаси проклинал при каждом шаге больную ногу, едва не теряя сознание.

Он перешёл реку Исудзу и оказался в пределах Внутреннего храма. Настроение его изменилось. Мусаси ощущал божественное присутствие, он чувствовал его в травах, деревьях, в голосах птиц. Мусаси не мог выразить словами священную благость, разлитую вокруг.

Мусаси со стоном привалился к корням огромной криптомерии, обхватив ногу руками. Он долго сидел в этой позе, неподвижный, как скала, снедаемый изнутри лихорадочным огнем, а холодный ветер студил его кожу.

Что погнало его с постоялого двора? Любой на его месте оставался бы там до выздоровления. Не ребячество или глупость поддаться порыву? Не одно нетерпение владело Мусаси. Несмотря на боль и физические страдания, дух его был бодр и крепок. Подняв голову, Мусаси зорко огляделся, всматриваясь в объявшую его бесконечность.

Сквозь монотонный скрип деревьев храмового леса Мусаси уловил другие звуки. Где-то поблизости флейты и свирели выводили старинную мелодию, посвященную богам, и звонкие детские голоса пели молитву. Влекомый умиротворением музыки, Мусаси попытался встать. Закусив губу, он пересилил непослушное тело. Добравшись до глинобитной стены, окружавшей храм, Мусаси заковылял вдоль нее, опираясь о стену обеими руками. Передвигался он боком и неуклюже, как краб.

Небесная музыка лилась из сооружения, стоявшего отдельно от храма. В зарешеченных окнах горел свет. Это был Дом девственниц — девушек, давших обет служить божествам. Здесь их учили играть на старинных инструментах, исполнять священные танцы, родившиеся много веков назад.

Мусаси, добравшись к входу с тыльной стороны дома, заглянул внутрь, но никого не увидел. Он облегченно вздохнул, потому что не надо было объяснять свое появление. Сняв меч и заплечный мешок, он связал их и повесил на колышек с внутренней стороны стены. Мусаси заковылял назад к реке Исудзу.

Часом позже обнаженный Мусаси, разбив корку льда, погрузился в студеную воду. Он плескался в реке, нырял, ощущая духовное очищение. К счастью, кругом не было ни души. Любой священнослужитель прогнал бы его прочь, приняв за умалишенного.

В Исэ есть старинная легенда о лучнике по имени Никки Ёсинага. Когда-то он напал на храм и, овладев территорией, стал ловить рыбу в священной реке Исудзу и охотиться с соколом в священном лесу. Боги ниспослали на него безумие за святотатство. Мусаси, купавшийся в ледяной воде, сошел бы за призрака легендарного безумца.

Накупавшись, Мусаси, как птичка, выпорхнул на прибрежный камень. Пока он вытирался и одевался, пряди его волос превратились в сосульки.

Мусаси было необходимо купание в ледяной воде священной реки. Если его тело не выдержит холода, то как ему одолеть более серьезные опасности на жизненном пути? Он думал не об отвлеченной угрозе, а о предстоящей встрече с Ёсиокой Сэйдзюро и учениками его школы. Они соберут свои лучшие силы, потому что решалась судьба школы Ёсиоки. Им оставалось одно — убить Мусаси, и он знал, что люди идут на любые уловки ради спасения собственной шкуры.

В такой ситуации обыкновенный самурай твердил бы о «беспощадной борьбе», о «готовности встретить смерть», но для Мусаси подобные заявления были вздором. Борьба не на жизнь, а на смерть — всего лишь животный инстинкт. Встретить смерть, зная, что она неминуема, не так уж сложно. Способность сохранять хладнокровие накануне встречи со смертельной опасностью — вот высшая ступень духовного развития.

Мусаси не боялся смерти, но его целью была победа, а не спасение жизни, и он настраивал себя на достижение этой задачи. Пусть умирают геройской смертью те, кому это нравится. Мусаси жаждал только героической победы.

Киото был недалеко, километрах в восьмидесяти. При нормальной ходьбе Мусаси добрался бы до него за три дня, но сколько времени потребуется для моральной подготовки? Готов ли он внутренне к схватке? Едины ли его дух и разум?

Мусаси не мог утвердительно ответить на эти вопросы. Он чувствовал в глубине души слабость и сознавал свою незрелость. Он прекрасно понимал, что не достиг духовных высот истинного мастера, что ему далеко до гармонии и совершенства личности.

Сравнивая себя с Никканом, Сэкисюсаем или Такуаном, он сознавал собственную слабость. Оценивая свои способности и возможности, он обнаруживал не только уязвимые погрехи, но и пока что непроявленные свойства натуры.

Он не мог считать себя знатоком «Искусства Войны» до тех пор, пока не пройдет с триумфом по жизни, оставив в мире незабываемый след.

Тело его содрогнулось, когда он закричал:

— Я буду победителем!

Ковыляя по берегу вверх по реке, он оглашал священный лес громогласным кличем:

— Я буду победителем!

Мусаси миновал притихший подо льдом водопад, карабкаясь, как пещерный человек, через валуны, продираясь сквозь заросли в глубоких распадках, куда прежде не забирались люди. Краснолицый, как демон, Мусаси, цепляясь за скалы и лианы, шаг за шагом продвигался вперед.

Выше места под названием Итиносэ начиналось ущелье длиной километров в пять. Река здесь была такой порожистой и бурной, что даже форель не могла пробиться против течения. Ущелье замыкалось отвесной скалой. Говорили, что по склону могли вскарабкаться только обезьяны и горные духи. Мусаси, взглянув вверх, коротко бросил: «Отсюда путь лежит на вершину Орлиной горы». Его охватил восторг. Не существовало преград, которые он не преодолел бы. Подтягиваясь за лианы, он начал путь наверх по скалистой стене, карабкаясь и срываясь, движимый силой, которая словно бы делала его тело невесомым.

Мусаси добрался до вершины скалы и задохнулся от восхищения. Он видел под собой пенистый след реки и серебристые песчаные косы залива Футамигаура. Впереди, за редкой рощицей, окутанной ночным туманом, лежало подножие Орлиной горы.

Гора — это Сэкисюсай. Пик насмехался над ним, как и в те дни, когда Мусаси лежал больным. Мятежному духу Мусаси было непереносимо надменное превосходство Сэкисюсая. Оно подавляло его, препятствовало его продвижению вперед.

Мусаси решил взобраться на вершину горы и выместить на ней гнев — попрать ее ногами, словно это голова Сэкисюсая, показать, что Мусаси хочет и может победить.

Мусаси взбирался вверх, преодолевая сопротивление кустарника, деревьев, льда, — врагов, которые отчаянно удерживали его. Каждый шаг, каждый вдох давался с боем. Недавно холодная кровь сейчас кипела в жилах Мусаси, он обливался потом, и морозный воздух окутывал паром его разгоряченное тело. Мусаси, раскинув руки, приник к красной поверхности скалы, нащупывая ногами опору. Нога срывалась, и лавина мелких камней скатывалась в рощу внизу. Три, шесть, девять метров — и Мусаси достиг облаков. Глядя на него снизу, можно было подумать, что он парит в воздухе. Пик по-прежнему холодно взирал на него сверху.

Теперь, вблизи от вершины, Мусаси каждый миг рисковал жизнью. Одно неверное движение — и он покатится вниз в потоке камней и пыли. Он хрипло дышал, хватая ртом воздух. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он продвигался на полметра и отдыхал, потом еще рывок и остановка, чтобы перевести дух.

Весь мир лежал у его ног: большой лес вокруг храма, белая полоска реки, гора Асама, гора Маэ, рыбацкая деревня в Тобе и безбрежный простор моря. «Почти добрался, — подумал Мусаси. — Еще немного!»

«Еще немного!» Легко сказать, но трудно сделать! «Еще немного» — вот что отличает меч победителя от меча побежденного.

Запах пота стоял в ноздрях Мусаси. Ему мерещилось, будто он уткнулся в грудь матери. Шершавая поверхность горы казалась ее кожей. Мусаси клонило ко сну. Камень, сорвавшийся в этот момент из-под большого пальца ноги, привел его в чувство. Мусаси нащупал новую опору.

«Я почти на вершине!» Руки и ноги сводило от боли, но пальцы цеплялись за крохотные трещины в камне. Мусаси твердил себе, что стоит ему расслабиться духом или телом, как в один прекрасный день ему придет конец как профессионалу фехтовальщику. Он знал, что судьба поединков решается сейчас и здесь.

«Это тебе, Сэкисюсай! Тебе, негодяй!» Каждым подтягиванием вверх он ниспровергал гигантов, которых почитал, тех выдающихся людей, которые увлекли его сюда, которых он непременно победит. «Это тебе, Никкан! И тебе, Такуан!»

Он карабкался по головам своих идолов, топтал их, показывал им свое превосходство. Мусаси и гора слились воедино, но гора, изумленная упорством вцепившегося в нее существа, сердито плевалась в него галькой и песком. Мусаси задыхался, словно кто-то зажал ему рот. Он вжимался в гору, но порывы ветра отрывали его от поверхности.

Мусаси вдруг обнаружил, что лежит на животе. Он закрыл глаза, боясь шевельнуться. Душа его пела. Теперь он увидел небо, объявшее его со всех сторон, и первые лучи зари, окрасившие белое море облаков.

«Добрался! Я победил!»

Как только Мусаси понял, что достиг вершины, воля его лопнула, как тетива лука. Ветер хлестал его по спине песком и камнями. Здесь, на грани земли и неба, неописуемая радость переполнила существо Мусаси. Разгоряченное тело слилось с камнем. В лучах нарождавшегося дня дух человека и дух горы творили великое таинство. Охваченный неземным восторгом, Мусаси впал в глубокий сон.

Когда Мусаси проснулся, голова его была ясной, как кристалл. Ему хотелось броситься в голубую высь и резвиться в ней, подобно угрю в ручье.

— Надо мной только небо! — кричал Мусаси. — Я на голове орла.

Он стоял в красных лучах восходящего солнца, простерев к небу мощные, всепобеждающие руки. Крепкие ноги попирали вершину. Мусаси, взглянув на них, увидел, как из больной ноги хлынул поток гноя. В небесной чистоте повис странный запах из мира людей — волнующий запах преодоленной опасности.

 

ЗИМНИЙ МОТЫЛЕК

 

Каждое утро, закончив дела в храме, мико — девушки, жившие в Доме девственниц, отправлялись с книжками в руках в классную комнату в дом Аракиды, где их обучали грамматике и стихосложению. Они исполняли ритуальные танцы-кагура в белых шелковых косодэ и малиновых хакама, но сейчас девушки были в хлопчатобумажных косодэ с короткими рукавами и белых хакама. В этой одежде они учились и выполняли хозяйственные работы в храме. Младшим было тринадцать, самой старшей — двадцать.

Они появились из бокового входа Дома девственниц, и одна из девушек воскликнула:

— Что это? — Она показывала на дорожную котомку и мечи, оставленные Мусаси прошлой ночью. — Чьи это вещи?

— Какого-то самурая.

— Верно!

— А может, вор бросил?

Девушки удивленно переглядывались, взволнованно дыша, словно наткнулись на самого вора, задремавшего после обеда.

— Надо сообщить госпоже Оцу, — предложила одна из них. Девушки гурьбой побежали к комнате Оцу.

— Учительница! Выйдите, пожалуйста! Мы нашли что-то странное!

Оцу, отложив кисть, поднялась из-за письменного столика и выглянула во двор.

— В чем дело? — спросила она.

— Вор оставил мечи и мешок. Они висят на стене, - сказала младшая из девушек, указывая пальцем на стену.

— Их лучше отнести в дом господина Аракиды.

— Мы боимся к ним прикоснуться.

— Сколько шума из-за пустяка! Идите на урок, не теряйте попусту время.

Девушки ушли, и Оцу вышла во двор. В доме остались пожилая повариха и девушка, которая из-за болезни лежала в постели.

— Не знаете, кто оставил эти вещи? — спросила Оцу повариху. Та ничего не видела и не слышала о находке.

— Отнесу их господину Аракиде, — сказала Оцу.

Она едва не уронила мешок и мечи, снимая их с крючка. Ухватившись обеими руками за неподъемные вещи, Оцу потащила их, удивляясь, как их носит хозяин.

Оцу и Дзётаро пришли в храм Исэ месяца два тому назад, пробродив в поисках Мусаси по дорогам провинций Ига, Оми и Мино. Добравшись до Исэ, они решили перезимовать здесь из-за снежных заносов на горных дорогах. Сначала Оцу давала уроки игры на флейте в Тобе, но потом ее приметил глава семейства Аракиды, который, занимая пост блюстителя ритуального этикета, был вторым после настоятеля в иерархии храма.

Оцу приняла предложение Аракиды перебраться в храм и обучать девушек игре на флейте. Ее интересовало не само преподавание, а возможность познакомиться с древней храмовой музыкой. Ей нравились и умиротворение священного леса, и жизнь среди храмовых девушек-мико.

Дело осложнил Дзётаро, поскольку в дом, где жили девушки, запрещался вход мужчинам, даже мальчикам. Порешили, что днем Дзётаро будет подметать дорожки в храмовом лесу, а ночью спать в дровяном сарае дома Аракиды.

 

Оцу шла через храмовый сад. Ветер тревожно свистел в голых кронах. В дальней роще над деревьями поднималась струйка дыма. Оцу подумала о Дзётаро, который мел там дорожки бамбуковой метлой. Она приостановилась, улыбнувшись при мысли о Дзётаро. Непоседливый мальчишка последнее время вел себя хорошо, примерно исполняя свои обязанности. В его возрасте дети обычно заняты только проказами и играми.

Раздался резкий треск, словно обломилась ветка. Звук вновь повторился. Оцу ускорила шаг, волоча тяжелый груз и окликая Дзётаро.

— Я здесь! — ответил уверенный голос, и послышались торопливые шаги мальчика. — А, это ты! — проговорил он, появившись из-за кустов.

— Я думала, ты работаешь, — сказала Оцу. — Почему ты здесь с деревянным мечом? И в белой рабочей одежде?

— Тренируюсь. Упражняюсь на деревьях.

— Никто не запрещает тебе тренироваться, Дзётаро, но только не здесь. Забыл, где находишься? Этот сад олицетворяет покой и чистоту. Это святое место, посвященное богине, которая является родоначальницей всех нас, японцев. Посмотри! Разве не видишь надпись, запрещающую портить деревья и убивать зверей и птиц? Обрубать ветви деревянным мечом — позор для человека, который здесь работает.

— Знаю, — буркнул Дзётаро с недовольным видом.

— Если знаешь, то почему так ведешь себя? Учитель Аракида как следует отругал бы тебя.

— Подумаешь, беда какая, обрубать сухие ветки! Они ведь мертвые, так?

— Правильно, но только не в этом саду.

— Много ты знаешь! Можно спросить?

— О чем?

— Если это такая ценность, то почему теперь за садом так плохо ухаживают?

— Стыдно, что не заботятся. Запускать этот сад — все равно что дать сорной траве заполнить душу.

— Если бы только сорняки! Посмотри на деревья! Разбитые молнией гибнут, поваленные тайфуном так и валяются — и так по всему саду. Крыши построек продолблены птицами и протекают. Никому не приходит в голову поправить ветхие каменные фонари. А ты думаешь, что это место какое-то особенное? Вспомни замок Осака, Оцу! Посмотришь на него из Сэтцу, со стороны моря, и он сверкает белизной. Токугава Иэясу строит по стране десятки более великолепных замков, как в Фусими. Какой роскошью удивляют дома даймё и богатых купцов в Киото и Осаке? Мастера чайной церемонии школы Рикю и Кобори Энею говорят, что даже соринка в саду чайного домика портит аромат чая! Наш сад гибнет. В нем работают я да еще три старика, четверо на такую громадину!

— Дзётаро! — прервала его Оцу, взяв мальчика за подбородок и глядя ему в глаза. — Ты слово в слово повторяешь наставления учителя Аракиды.

— Ты их тоже слышала?

— Конечно, — укоряюще ответила Оцу.

— Могу ведь я ошибаться!

— Мне не нравится, что ты повторяешь чужие слова, пусть каждое слово учителя Аракиды — сущая истина.

— Учитель прав. Слушая его, я задумываюсь, уж так ли велики герои Нобунаги, Хидэёси и Иэясу. Они важные особы, но стоит ли покорять всю страну, а потом печься только о своих интересах?

— Положим, Нобунага и Хидэёси не были совсем плохими. Они хотя бы отремонтировали императорский дворец в Киото и пытались сделать что-то для простого народа. Они достойны похвалы, пусть ими руководило желание доказать свою правоту. Сегуны Асикаги были гораздо хуже.

— Почему?

— Ты слышал о войне Онин?

— Хм-м.

— Сёгунат Асикаги был совершенно беспомощным, в его правление шли беспрерывные усобицы: даймё дрались между собой, захватывая земли. Простой народ не знал ни минуты покоя, и никому не было дела до того, что случится со страной.

— Ты говоришь о знаменитых сражениях между кланами Яманы и Хосокавы?

— Да. В то время, сто лет назад, Аракида Удзицунэ стал главным жрецом храма Исэ. У него не было средств даже для соблюдения древних церемоний и священных обрядов. Удзицунэ двадцать семь раз посылал прошения правительству о выделении денег на ремонт обветшавших храмовых построек, но не получил ответа. Императорский двор был слишком беден, сёгунат слишком слаб, даймё заняты войнами. Удзицунэ не отступился, и в конце концов ему удалось возвести новый храм. Не стоит забывать эту грустную историю. Дети, становясь взрослыми, забывают о матери, люди забывают о предках, о давшей нам жизнь великой богине, почитаемой в Исэ.

Дзётаро подпрыгнул, хлопая от восторга в ладоши. Он радовался, что вынудил Оцу на страстную речь.

— Кто сейчас повторяет чужие слова? — воскликнул он. — Думаешь, я не слышал этого от учителя Аракиды?

— Упрямец! — засмеялась Оцу. Она хотела дать ему подзатыльник, но мешок помешал ей. Оцу ласково смотрела на Дзётаро. Он наконец обратил внимание на ее необыкновенную ношу.

— Чье это? — спросил он, протянув руку к дорожной котомке.

— Не трогай! Никто не знает.

— Я аккуратно, просто посмотрю. Тяжеленная! А длинный меч какой громадный! — Дзётаро чуть не захлебнулся от восторга.

Послышалось шлепанье соломенных сандалий. Прибежала одна из девушек-мико.

— Вас зовет учитель Аракида. У него какое-то поручение к вам, — сказала она и тут же поспешила прочь.

Дзётаро растерянно огляделся. Зимнее солнце светило сквозь голые верхушки деревьев, ветер волнами пробегал по ветвям. Дзётаро, казалось, заметил призрак среди солнечных отблесков.

— Что с тобой? — спросила Оцу. — Что ты там увидел?

— Ничего, — хмуро ответил мальчик, покусывая указательный палец. — Когда девушка произнесла слово «учитель», я вдруг подумал, что речь идет о моем учителе.

Оцу помрачнела. Замечание Дзётаро было простодушным, но зачем упоминать имя Мусаси?

Оцу, вопреки совету Такуана, и не думала изгонять Мусаси из памяти. Она продолжала любить и тосковать по нему. Такуан — бесчувственный человек. Порой Оцу жалела его, не ведавшего, что такое любовь.

Любовь — как зубная боль. Когда Оцу была занята, любовь ее не тревожила, но стоило ей погрузиться в воспоминания, как ее охватывало желание отправиться в дорогу, найти Мусаси, обнять его и пролить слезы радости.

Оцу молча пошла по дорожке. Где он? Нет больше и горше муки, чем разлука с дорогим человеком. Оцу шла, и слезы струились по ее щекам.

Тяжелые мечи и потертые кожаные ремни дорожного мешка ни о чем не говорили. Она не догадывалась, что тащит боевые доспехи Мусаси. Дзётаро, поняв, что огорчил Оцу, молча плелся следом. Когда Оцу свернула к воротам дома Аракиды, он подбежал к ней.

— Сердишься?

— Нет, все хорошо.

— Прости меня, Оцу!

— Ты не виноват. Просто у меня грустное настроение. Не беспокойся. Узнаю, какое дело ко мне у господина Аракиды. А ты поработай в саду.

 

Аракида Удзитоми называл свой дом Домом учения. Часть его служила школой, которую посещали не только храмовые девушки, но и пятьдесят детей из трех уездов, приписанных к храму Исэ. Аракида пытался увлечь детей предметом, который не пользовался особой популярностью, — историей. В больших городах древняя история Японии вышла из моды. Ранняя история страны была тесно связана с храмом Исэ и окрестными землями, но теперь настали времена, когда люди путали судьбу страны с судьбой военного сословия, и мало кого интересовала древняя старина. Удзитоми в одиночку сеял семена древней традиционной культуры среди юного поколения из окрестностей Исэ. Удзитоми отвергал мнение, что провинция занимает второстепенное значение в судьбе нации. Он считал, что детям надо прививать знания о прошлом, и тогда дух славной старины воспрянет и разрастется, как могучее дерево в священном лесу.

Аракида каждый день с настойчивостью и самозабвением рассказывал ученикам о китайских классиках, о ранней истории Японии, запечатленной в «Летописи минувших дней», надеясь, что его воспитанники научатся ценить старину. Он учил своих питомцев более десяти лет. «Пусть, — думал он, — Хидэёси подчинил страну своему контролю и объявил себя регентом, пусть Токугава Иэясу стал всесильным сегуном, варварскими методами подавляющим врагов, но дети не должны воспринимать счастливую звезду военного героя за лучезарное солнце, как делают их родители. Если упорно воспитывать детей, то они поймут, что великая богиня Солнца Аматэрасу, а не грубый военный диктатор олицетворяет предназначение Японии».

Аракида, чуть запыхавшись, появился из просторной классной комнаты. Дети вылетели, как пчелиный рой, и побежали по домам. Храмовая девушка доложила Аракиде о приходе Оцу. Слегка смешавшись, он ответил:

— Да-да, я посылал за ней. Совсем забыл. Где она?

Оцу, некоторое время простояв перед домом, прослушала часть лекции Аракиды, прочитанной в классе.

— Я здесь! — крикнула она. — Вы меня звали, учитель?

— Прости, что заставил тебя ждать. Заходи.

Он провел ее в кабинет, но прежде чем начать беседу, поинтересовался принесенными ею вещами. Оцу рассказала, откуда они взялись. Аракида с опаской покосился на мечи.

— Обычные паломники не приходят сюда с воинскими доспехами, — произнес он. — Вчера их не было. Кто-то пробрался в храм ночью. Какой-то самурай, вероятно, решил таким образом пошутить, но мне такие шутки не нравятся, — проворчал Аракида с выражением брезгливости на лице.

— По-вашему, неизвестный решил намекнуть, что мужчина побывал в Доме девственниц?

— Вероятно. Я, собственно, и хотел поговорить с тобой об этом.

— Происшествие имеет отношение ко мне?

— Не хочу тебя обижать, но один самурай отчитал меня за то, что я поместил тебя вместе с храмовыми девушками. Сказал, что предупреждает меня ради моего же блага.

— Я бросила тень на вашу репутацию?

— Не расстраивайся! Сама знаешь, люди всякое болтают. Пойми меня правильно, но ты все-таки не девица в полном смысле слова.

Прежде ты общалась с мужчинами. Люди говорят, что репутация храма страдает, если в Доме девственниц вместе с непорочными девушками живет женщина, утратившая девственность.

Аракида говорил с Оцу учтиво, но слезы обиды навернулись на ее глазах. Да, она много странствовала, встречалась со многими людьми, однако сохранила верность своей любви. Неудивительно, что люди принимают ее за бывалую женщину, повидавшую мир. Ей были оскорбительны слова об утраченной девственности, беспочвенные упреки и сплетни.

Аракида делал вид, что не придает разговору особого значения. Его беспокоила только людская молва. Приближался конец года и «все такое прочее», как он выразился, поэтому Аракида просил Оцу прекратить уроки флейты и покинуть Дом девственниц.

Оцу тут же согласилась, но не от признания своей вины, просто ей не хотелось задерживаться в храме, доставляя неприятности учителю Аракиде. Скрыв обиду, нанесенную ложными слухами, Оцу поблагодарила его за гостеприимство и заботу и пообещала покинуть храм Исэ через день.

— Зачем такая спешка? — произнес Аракида, протягивая ей сверток с деньгами.

Дзётаро, улучив момент, высунулся с веранды.

— Я уйду с тобой! — прошептал мальчик. — Мне надоело подметать в их старом саду.

— Вот маленький подарок от меня, — продолжал Аракида. — Деньги не велики, но пригодятся в дороге.

В свертке было несколько золотых монет.

Оцу даже не притронулась к деньгам. Она сказала Аракиде, что не заслуживает вознаграждения за уроки. Скорее она должна заплатить за стол и кров.

— Нет, об этом и речи быть не может, — возразил Аракида. — Хотел бы попросить об одном одолжении. Если ты направишься в Киото, пусть деньги будут платой за твою услугу.

— Рада выполнить вашу просьбу. Мне достаточно вашей доброты. Аракида обернулся к Дзётаро.

— Почему бы не отдать деньги ему? Он будет покупать все необходимое для вас обоих.

— Благодарю вас! — мгновенно отозвался Дзётаро, протягивая руку к свертку. — Я правильно поступил? — спросил он Оцу.

Ей оставалось только поблагодарить Аракиду.

— Передай, пожалуйста, посылку от меня его светлости Карасума-ру Мицухиро, который живет в Хорикаве в Киото. — Аракида взял с расшатанной полки два свитка. — Два года назад его светлость попросил меня расписать свитки. Я наконец закончил их. Карасумару намерен вписать в свитки свои комментарии к рисункам и приподнести их императору. Мне бы не хотелось поручать их простому посыльному. Можешь доставить их и позаботиться, чтобы они не запачкались и не намокли в пути?

Поручение было неожиданным и очень серьезным. Оцу колебалась, но отказаться было неловко, Аракида вытащил коробку и промасленную бумагу, но прежде чем запаковать и опечатать свитки, проговорил:

— Пожалуй, стоит показать вам.

Он сел и развернул свитки. Аракида гордился своим произведением и хотел в последний раз взглянуть на свитки.

Оцу поразила красота рисунков. Дзётаро, широко раскрыв глаза, склонился над свитками. Пояснений к рисункам не было. Поэтому Оцу и Дзётаро не знали сюжета рисунков. Аракида разворачивал свиток, и их взору представали сцены из жизни древнего императорского двора, тонко выписанные в изысканных цветах с орнаментом из порошкового золота. Рисунки были выполнены в стиле Тосы, уходившем корнями в классическую японскую живопись периода Хэйан.

Дзётаро, не имевший представления о живописи, был потрясен увиденным.

— Взгляни на огонь! — восклицал он. — Как настоящий горит!

— Не прикасайся к рисункам! — строго сказала Оцу. — Смотри, но не трогай руками.

Они всматривались в рисунки, когда вошел храмовый слуга и что-то сказал Аракиде на ухо. Тот кивнул в ответ.

— Да, конечно. Я не сомневался в нем, но на всякий случай пусть оставит расписку.

С этими словами он отдал слуге мешок, пропахший потом, и оба меча, принесенные Оцу.

 

Весть об отъезде Оцу огорчила обитательниц Дома девственниц. За два месяца, проведенные вместе, они привыкли к ней, как к старшей сестре.

— Неужели это правда?

— Вы действительно покидаете нас?

— И никогда больше не вернетесь? Со двора донесся голос Дзётаро:

— Я готов. Почему ты так долго собираешься, Оцу?

Он с удовольствием избавился от рабочей белой одежды и теперь был в привычном коротком кимоно. Деревянный меч волочился по земле. За спиной мальчика была обшитая тканью коробка со свитками.

— Расторопный какой! — откликнулась Оцу, выглянув из окна.

— Я все быстро делаю, — возразил Дзётаро. — А ты — копуша. Почему женщины так медленно собираются?

Дзётаро, позевывая, уселся на солнцепеке, однако и это занятие ему тут же наскучило.

— Готова? — нетерпеливо окликнул он Оцу.

— Минуту потерпи! — ответила та.

Она уложила вещи, но девушки не отпускали ее.

— Не огорчайтесь, я вас скоро навещу, — успокаивала их Оцу. — Ждите меня и берегите себя.

Она чувствовала неловкость, потому что говорила неправду. После того, что она выслушала от Аракиды, вряд ли ей захочется вернуться в Исэ. Девушки, похоже, чувствовали это. Некоторые плакали. Кто-то предложил проводить Оцу до священного моста через реку Исудзу, и все вышли из дома. Дзётаро нигде не было. Девушки громко звали его, но никто не отвечал. Оцу, зная повадки мальчика, предложила:

— Он, верно, устал ждать и ушел вперед.

— Противный мальчишка! — возмутилась одна из девушек.

— Он ваш сын? — внезапно спросила другая, взглянув на Оцу.

— Сын? Как ты могла подумать такое? Мне всего двадцать! Неужели я так старо выгляжу, что Дзётаро можно принять за моего сына?

— Кто-то сказал, что он ваш ребенок.

Оцу покраснела, вспомнив разговор с Аракидой, но утешилась мыслью, что, пока Мусаси верит в нее, ей безразлична людская молва. В этот момент их нагнал Дзётаро.

— Кто так поступает? — осуждающе произнес он. — Сначала заставляете меня ждать целую вечность, а потом бросаете!

— Тебя нигде не было, — возразила Оцу.

— Могли бы поискать меня. Я увидел человека, идущего по дороге в Тобу, который издалека походил на моего учителя. Я побежал, чтобы разглядеть его получше.

— Похожий на Мусаси?

— Да, но это оказался не он. Я добежал вон до тех деревьев и рассмотрел его со спины. Это не Мусаси, а какой-то хромой.

Оцу и Дзётаро вновь испытали то, что не раз случалось во время их странствий. Не проходило и дня, чтобы не блеснула надежда, сменявшаяся разочарованием. Повсюду им мерещился кто-то похожий на Мусаси — мелькнувший мимо прохожий, самурай на отплывшей от берега лодке, ронин верхом на коне, силуэт человека в паланкине. Мгновенно вспыхивала надежда, и они бросались следом, чтобы потом разочарованно переглянуться. Не упомнить, сколько раз они спешили за чужими людьми.

Привыкшая к невезению, Оцу не огорчилась, но Дзётаро был совершенно убит. Она ласково попыталась успокоить мальчика:

— И сейчас нам не повезло, но не сердись на меня. Мы надеялись встретить тебя на мосту. Не печалься! Сам знаешь, путь будет нелегким, если начинать его в дурном настроении. Пошли скорее!

Дзётаро немного успокоился. Посмотрев исподлобья на стайку девушек, он поинтересовался:

— А им что надо? С нами собрались!

— Конечно нет! Они опечалены расставанием и хотят проводить меня до моста.

— Очень мило с их стороны, — тоненьким голоском произнес Дзётаро, дразня Оцу.

Девушки рассмеялись, и боль разлуки поутихла.

— Учительница, вы не туда свернули! — крикнула одна из провожавших. — Вам в другую сторону!

— Знаю, — спокойно ответила Оцу.

Она направлялась к воротам Тамагуси, чтобы помолиться перед храмом. Сложив руки и склонив голову, Оцу застыла на несколько минут в молитвенной позе.

— Ясное дело, — пробормотал Дзётаро. — Не может уйти, не попрощавшись с богиней.

Он ограничился наблюдением за Оцу со стороны. Девушки, подталкивая его в спину, спрашивали, почему он не следует примеру Оцу.

— Я? Мне неохота молиться обветшалым святыням.

— Так нельзя говорить. Боги покарают тебя.

— По-моему, молитва — глупость.

— Глупо поклоняться богине Солнца? Она не чета мелким божкам, которым поклоняются в городах.

— Знаю.

— Почему тогда не молишься?

— Потому что не желаю.

— Упрямец?

— Заткнитесь, сумасшедшие бабы!

— А-ах! — хором воскликнули девушки, потрясенные грубостью

Дзётаро.

— Чудовище! — вымолвила одна из них.

Оцу, завершив молитву, вернулась к девушкам.

-- Что случилось? Вы чем-то расстроены? — спросила она.

— Он обозвал нас сумасшедшими бабами за то, что мы уговаривали его помолиться богине, — возмущенно выпалила одна из девушек.

— Дзётаро, ты знаешь, что это дурной поступок, — отчитала Оцу мальчика. — Ты должен помолиться.

— Почему?

— Помнишь, ты рассказывал, как ты молился от страха, что монахи Ходзоина убьют Мусаси? Ты молился вслух, воздев руки к небу. Почему сейчас не можешь?

— Но... они же таращатся на меня.

— Хорошо, мы не будем смотреть.

— Ну, ладно уж...

Все отвернулись, но Оцу искоса наблюдала за мальчиком. Он послушно подбежал к воротам Тамагуси, встал лицом к святыне и по-мальчишечьи стремительно отвесил глубокий поклон.

 

ВЕТРЯНАЯ МЕЛЬНИЦА

 

Мусаси сидел на узкой веранде маленькой харчевни на берегу моря, в которой подавали устриц, сваренных в раковине. Около веранды стояли две женщины-ныряльщицы с корзинами моллюсков и лодочник. Лодочник уговаривал Мусаси проехать на лодке вдоль прибрежных островов, а женщины предлагали купить ракушек в дорогу.

Мусаси снял с ноги пропитанную гноем повязку. Рана доставили ему невероятные страдания, и сейчас ему не верилось, что опухоль наконец спала. Нога приняла нормальный вид и лишь немного побаливала, хотя кожа оставалась белесой и морщинистой.

Отмахнувшись от назойливых лодочника и ныряльщиц, Мусаси пошел к берегу, осторожно ступая больной ногой. Вымыв ногу, он вернулся на веранду, поджидая служанку, которую послал купить новые кожаные носки и сандалии. Мусаси надел принесенные носки и сандалии и осторожно наступил на ногу. Он слегка прихрамывал, но это был пустяк по сравнению с перенесенными муками.

Старик, варивший устриц, сказал Мусаси:

— Вас перевозчик зовет. Это вы собирались переправиться в Оминато?

— Да. Я слышал, что оттуда постоянно ходят корабли в Цу.

— Еще в Ёккаити и Кувану.

— Сколько дней осталось до конца года? Старик рассмеялся.

— Позавидуешь вам! Ваш вопрос означает, что у вас нет долгов, которые надо вернуть в конце года. Сегодня двадцать четвертое.

— Неужели!

— Какое счастье молодость!

Направляясь к переправе, Мусаси вдруг захотелось разбежаться и мчаться далеко, все быстрее и стремительнее. Поправившись, он воспрял духом, но по-настоящему счастливым его сделало потрясение, пережитое утром.

Лодка была полна, но Мусаси удалось отыскать местечко. В Оминато он пересел на большой корабль, шедший в Овари. Паруса наполнились ветром, и корабль заскользил по водам залива Исэ. Мусаси сидел в левой стороне палубы и с удовольствием смотрел на берег — на старый рынок, Ямаду, дорогу в Мацудзаку. «Если направиться в Мацудзаку, — думал Мусаси, — то можно повидаться с выдающимся мастером меча Микогами Тэндзэном». Но для такой встречи время пока не пришло, и Мусаси сошел на берег в Цу.

Едва ступив на землю, Мусаси заметил прохожего с короткой железной палкой, заткнутой за пояс. На палку была намотана цепь, а на ее конце болтался железный шар. На боку мужчины висел короткий палаш в кожаных ножнах. На вид ему было года сорок три, рябое лицо покрыто таким же черным загаром, как и у Мусаси, отдававшие рыжиной волосы стянуты узлом на затылке. Он сошел бы за разбойника с большой дороги, не следуй за ним закопченный сажей мальчик с молотом. Ясно было, что он — подмастерье, а его хозяин — кузнец.

— Подождите, хозяин!

— Пошевеливайся! Что так медленно идешь?

— Забыл молот на корабле.

— Забыл то, чем зарабатываешь на жизнь?

— Пришлось вернуться.

— Хорош! Добро, что спохватился, иначе башку бы тебе раскроил.

— Хозяин... — жалобно заскулил мальчик.

— Молчи!

— Ночевать будем в Цу?

— У нас полно времени. Доберемся до дома к ночи.

— Разве нельзя где-нибудь остановиться? Хорошо бы развлечься в путешествии.

— Не болтай ерунды!

На въезде в город вдоль дороги выстроились мелочные лавки, зазывалы приглашали путников в гостиницы. Обычный портовый город. Подмастерье, вдруг потеряв хозяина из виду, выискивал его в толпе, пока тот не вышел из лавки игрушек с яркой игрушечной ветряной мельницей в руках.

— Ива, — позвал кузнец мальчика.

— Да, хозяин.

— Возьми игрушку. Да поосторожнее, не сломай! Прикрепи ее к воротнику.

— Для малыша?

— Хм, — буркнул кузнец.

Кузнец не был дома несколько дней и теперь с нетерпением ждал момента, когда отдаст игрушку сыну.

Кузнец с подмастерьем, похоже, шли туда же, куда и Мусаси. Мусаси подумал, не Сисидо Байкэн ли это, но не был уверен и поэтому прибег к незамысловатой хитрости, чтобы проверить свое предположение. Он то обгонял кузнеца с подмастерьем, то отставал, вмешиваясь в их разговор. Миновав городские укрепления, они повернули на городскую дорогу, ведущую в Судзуку. Эту дорогу должен был выбрать Байкэн, направляясь домой. Мусаси убедился, что мужчина и есть Байкэн.

Мусаси собирался идти прямо в Киото, но встреча с Байкэном изменила его планы. Мусаси подошел к кузнецу и дружеским тоном спросил:

— Возвращаетесь в Умэхату?

— Да, в Умэхату. А тебе какое дело? — сухо отозвался кузнец.

— Вы Сисидо Байкэн?

— Да. А ты?

— Меня зовут Миямото Мусаси. Я изучаю боевое искусство. Недавно я побывал у вас дома в Удзи и разговаривал с вашей женой. Верно, сама судьба свела нас.

— Неужели? — насмешливо вскинул брови Байкэн. На лице его вдруг появилась настороженность. — Это ты останавливался на постоялом дворе в Ямаде и хотел сразиться со мной? — поинтересовался Байкэн.

— Откуда вы знаете?

— Ты направлял посыльного в дом Аракиды, чтобы справиться обо мне?

- Да.

— Я делал кое-какую работу для Аракиды, но не жил у них. Снял деревенскую кузницу. Такую работу мог выполнить только я.

— Вот как! Говорят, вы мастер по цепному шестоперу с серпом.

— Ха-ха-ха! Значит, ты встречался с моей женой?

— Да, она показала мне один из приемов стиля Яэгаки.

— С тебя достаточно. Нет нужды идти за мной. Конечно, я бы мог показать тебе еще кое-что, но пока до тебя дойдет суть приема, ты уже будешь на полпути в мир иной.

Жена кузнеца показалась Мусаси женщиной самоуверенной, но ее муж оказался высокомерным. Мусаси, безошибочно оценив возможности и характер кузнеца, все же не торопился с выводами. Один из уроков Такуана, усвоенных Мусаси, гласил, что на свете множество людей, более достойных, чем ты сам. Увиденное в храме Ходзоин и замке Коя-гю подтвердило эту истину. Мусаси старался всесторонне изучить врага, чтобы избежать недооценки противника под влиянием гордыни и самоуверенности. Во время разведки надлежало держаться просто и дружелюбно, порой проявлять угодливость или нарочитую трусоватость.

На презрительное замечание Байкэна Мусаси ответил уважительно, как и подобало человеку его возраста:

— Действительно, я мало что узнал из разговора с вашей женой, но мне выпало счастье встретить вас. Буду признателен, если вы подробнее расскажете про ваше оружие.

— Если только рассказать, согласен. Ночевать в гостинице у заставы собираешься?

— Если вы не хотите приютить меня на ночь, то заночую там.

— Можешь остаться у меня, если согласен спать в кузнице вместе с подмастерьем. У меня не постоялый двор и нет лишней постели.

Путники добрались до подножия горы Судзука на закате. Под красноватыми облаками деревенька выглядела безмятежной, как озеро. Ива побежал вперед, чтобы оповестить хозяйку о прибытии, и, когда путники подходили к дому Байкэна, жена поджидала их с младенцем на руках. Ребенок держал игрушечную ветряную мельницу.

— Вот и папа! Папа уезжал далеко, теперь вернулся! Посмотри на папу! — ворковала жена Байкэна.

В мгновение ока Байкэн, сбросив высокомерие, расплылся в ласковой отцовской улыбке.

— Это твой папочка, малыш! — сюсюкал он, вертя пальцами перед носом младенца.

Муж и жена вошли в дом и заговорили о хозяйственных делах, занялись малышом, не обращая внимания на Мусаси.

Байкэн вспомнил про гостя, когда стали подавать обед.

— Дай этому малому что-нибудь поесть, — приказал он жене. Мусаси сидел на земляном полу кузницы, греясь у горна. Он даже не снял сандалий.

— Он уже ночевал у нас, — неприязненно произнесла жена Байкэна, ставя кувшин с сакэ в очаг, перед которым сидел хозяин дома.

— Эй, парень! — позвал Байкэн. — Сакэ пьешь?

— Не откажусь.

— Выпей чарочку!

— Спасибо.

Войдя в комнату с очагом, Мусаси принял от хозяина чашечку местного сакэ и поднес ее к губам. Оно показалось ему кисловатым. Возвращая чашечку кузнецу, Мусаси сказал:

— Позвольте я налью вам.

— Не беспокойся, пока есть. Сколько тебе лет? — спросил Байкэн, окинув взглядом Мусаси.

— Двадцать два.

— Откуда ты родом?

— Из Мимасаки.

Байкэн изучающе всматривался в Мусаси.

— Напомни-ка твое имя! Из головы вылетело.

— Миямото Мусаси.

— Как ты пишешь Мусаси?

— Теми же иероглифами, что и Такэдзо.

Вошла хозяйка и поставила на циновку перед Мусаси суп-мисо, соленья, чашку риса и положила палочки.

— Ешь! — бесцеремонно приказала она.

— Благодарю вас, — ответил Мусаси.

Байкэн, на мгновение задержав дыхание, произнес:

— Что-то крепкое сакэ нынче! Тебя, значит, в детстве звали Такэдзо? — спросил он небрежным тоном, наливая Мусаси.

-Да.

—Лет до семнадцати?

-Да.

— В этом возрасте ты участвовал в битве при Сэкигахаре? С тобой был еще один парень — ровесник? Матахати?

Теперь удивился Мусаси.

— Откуда вы знаете? — медленно произнес он.

— Я много кое-чего знаю. Я тоже там был.

Мусаси почувствовал расположение к Байкэну, тон которого стал более дружеским.

— Где-то я тебя видел, — продолжал кузнец. — На поле боя, верно.

— Вы были в лагере клана Укиты?

— Я тогда жил в Ясугаве и отправился на войну с группой тамошних самураев. Мы были на передовой линии, впереди всех.

— Правда? Значит, мы там и виделись.

— А что стало с твоим другом?

— Не видел его с тех пор.

— Со времени битвы?

— Почти. Мы некоторое время прожили в одном доме в Ибуки, а когда зажили мои раны, мы с ним расстались. Больше я его не встречал.

Байкэн крикнул жене, что сакэ кончилось. Она с ребенком уже легла.

— Больше нет ни капли, — ответила хозяйка дома.

— Я еще хочу. Немедленно!

— Почему надо напиться именно сегодня?

— У нас интересный разговор. Давай сакэ!

— Сказала, что больше нет.

— Ива! — позвал Байкэн.

— Что изволите, хозяин? — откликнулся Ива из-за тонкой дощатой перегородки в углу кузницы. Ива открыл некое подобие двери, и его согбенная фигура появилась в проеме. Притолока была слишком низкой для его роста.

— Пойди к Оносаку и возьми в долг бутылку сакэ. Мусаси больше не хотел пить.

— Если не возражаешь, я поем, — сказал он, берясь за палочки.

— Нет, подожди! — воскликнул Байкэн, перехватывая руку Мусаси. — Подожди! Я послал за сакэ, и тебе придется выпить.

— Если сакэ ради меня, то напрасно. Вряд ли я осилю даже каплю.

— Брось ломаться! — настаивал Байкэн. — Хочешь узнать побольше о цепном шестопере с серпом? Все тебе расскажу, но нужно еще немного добавить.

Вернулся Ива с бутылкой. Байкэн, налив сакэ в кувшин, поставил его подогреть на огонь и пустился рассказывать о цепном шестопере с серпом, о том, как лучше использовать его в боевых действиях. Главное преимущество оружия перед мечом заключалось в том, что оно не оставляло противнику времени для защиты. Можно обезоружить противника с помощью цепи и перейти в атаку. Точный бросок цепи, резкий рывок — и противник оказывается без меча.

Байкэн не вставая продемонстрировал прием.

— Держишь серп левой рукой, шар в правой. Если противник нападает в лобовую, принимаешь его на лезвие и швыряешь шар ему в лицо. Это один вариант.

Торс Байкэна принял другое боевое положение.

— Если между тобой и противником есть какое-то пространство, вырываешь у него оружие с помощью цепи, любое — меч, копье, дубину и прочее.

Байкэн говорил без остановки. Он рассказывал Мусаси, как бросать шар, объяснил с десяток способов применения оружия, растолковал, почему цепь действует как змея, показал, как ввести противника в заблуждение, ловко орудуя серпом и цепью, так, чтобы защитные действия неприятеля обернулись против него самого. Байкэн выложил все секреты своего оружия.

Мусаси слушал как завороженный. Он внимал каждому слову кузнеца, впитывая мельчайшие детали.

Цепь. Серп. Обеими руками...

Рассказ Байкэна навел Мусаси на размышления. «Меч можно применять одной рукой, но ведь у человека две руки...»

Бутылка сакэ опустела. Байкэн пил много, настойчиво угощая Мусаси. Выпив непривычную дозу, он совсем опьянел.

— Вставай! — приказал Байкэн жене. — Пусть гость спит на нашей постели. А мы — в задней комнате. Пойди постели там.

Хозяйка не шевелилась.

— А ну вставай! — еще громче крикнул Байкэн. — Гость устал. Ему пора отдыхать.

Жена Байкэна согрелась под одеялом, и ей совсем не хотелось покидать уютное ложе.

— Ты же говорил, что он будет спать в кузнице вместе с Ивой, — пробормотала она.

— Хватит болтать! Делай, что тебе говорят!

Женщина поднялась и раздраженно прошлепала в заднюю комнату. Байкэн взял спавшего младенца на руки и сказал:

— Одеяла старые, но очаг рядом. Если захочешь пить, заваришь чай, горячая вода на огне в котелке. Спи. Спокойной ночи!

Байкэн ушел вслед за женой. Через минуту хозяйка вернулась, чтобы сменить подушки. Она уже не выражала недовольства.

— Муж напился и устал с дороги, — сказала она. — Он хочет выспаться вволю и встанет поздно. Устраивайся поудобнее. Утром накормлю тебя вкусным завтраком.

— Спасибо, большое спасибо! — только и смог ответить Мусаси. Ему не терпелось скорее раздеться.

Мусаси нырнул под теплое одеяло, но ему было жарко от выпитого сакэ. Женщина немного постояла, наблюдая за гостем, затем, задув светильник, мягко проговорила:

— Спокойной ночи!

Мусаси казалось, будто голова его стянута стальным обручем. В висках стучало. Он не мог понять, почему так напился. Чувствовал он себя скверно, но не мог отделаться от мысли о Байкэне. Почему вдруг кузнец расположился к нему и послал за сакэ, хотя сначала вел себя довольно грубо? С чего его своенравная жена вмиг стала любезной? Почему они предоставили ему свою постель? Мусаси не понимал. Глубоко вздохнув, он натянул одеяло и закрыл глаза. Из-под одеяла выглядывал лишь лоб, освещаемый вспышками тлеющих углей в очаге. Вскоре комната наполнилась глубоким ровным дыханием.

Жена Байкэна вернулась в заднюю комнату, чуть слышно шлепая босыми ногами по татами.

Мусаси видел сон, вернее повторяющиеся обрывки сна. Воспоминания детства кружились в его спящем мозгу словно какое-то насекомое, оставляя за собой светящийся след. Мусаси слышались слова колыбельной:

Спи-усни, спи-усни,

Спящий маленький так мил.

Мусаси видел себя дома в Мимасаке, слышал колыбельную, которую пела жена кузнеца на наречии провинции Исэ. Он был ребенком на руках бледной женщины лет тридцати... Это была его мать... Да, его мать. Он прижался к ее груди, глядя в ее бледное лицо.

Плачут только неслухи,

С ними плачет мама.

Мать Мусаси тихо напевала, укачивая его. Тонкое гордое лицо ее было голубоватого оттенка, как цветок груши... Тянулась каменная стена, поросшая цветущим мхом. Потом глинобитная стена с нависавшими над ней ветвями деревьев, темных в наступивших сумерках. Из-за сёдзи дома струился свет. На щеках матери блестели слезы. Младенец — Мусаси — с изумлением взирал на них.

«Уходи! Убирайся в свой дом!»

Это был повелительный голос отца, Мунисая, доносившийся из глубины дома. Мать Мусаси медленно поднялась. Потом она бежала вдоль стены дома, потом по берегу реки Айды. Она вошла в воду и побрела к середине реки... Малыш вертелся на руках у матери, пытаясь предупредить ее об опасности, но говорить он еще не умел. Чем больше извивался ребенок, тем крепче прижимала она его к груди. Он чувствовал ее мокрую от слез щеку. «Такэдзо, — сказала она, — ты чей сын? Отца или матери?»

Мунисай кричал с берега. Мать скрылась под водой. Младенец, выброшенный на прибрежную гальку, лежал среди цветущих примул и закатывался от плача.

Мусаси открыл глаза. Он снова начал засыпать, а женщина, не то мать или какая-то другая, вторглась в его сон и разбудила его. Мусаси не помнил лица матери. Он часто думал о ней, но не мог описать ее словами. Видя чужих матерей, он предполагал, что его мать похожа на этих женщин.

«Почему сегодня ночью?» — промелькнуло у него в голове. Хмель почти выветрился из головы. Мусаси лежал, глядя в потолок. По толстому слою сажи пробегали красные отблески от тлеющих в очаге углей. Взгляд Мусаси остановился на подвешенной к потолку игрушечной ветряной мельнице. Он вдруг сообразил, что запах матери и младенца исходит от постели. Мусаси охватила легкая грусть. Сон вновь объял его. Игрушка над головой приняла расплывчатые очертания.

Мельница начала медленно вращаться. Ничего удивительного, игрушечная вертушка для того и сделана. Вертеться она может только от движения воздуха, от сквозняка. Мусаси приподнялся. Вслушиваясь в темноту, он уловил едва слышный звук осторожно закрываемой двери. Вертушка остановилась.

Мусаси опустил голову на подушку, соображая, что происходит в доме. Он походил на жука под листом, который угадывает погоду наверху. Мусаси чутко реагировал на малейшие изменения, происходившие вокруг. Нервы напряглись до предела. Мусаси понял, что жизнь его в опасности. Но почему?

«Разбойничий притон?» — спрашивал себя Мусаси. Настоящие воры сразу бы определили, что у Мусаси нечего красть. «Кузнец затаил на меня обиду?» Вряд ли. Мусаси был уверен, что прежде никогда не встречал Байкэна. Мусаси кожей ощущал приближение смертельной угрозы, хотя не знал, чем он навлек ее. Он чувствовал, что опасность совсем рядом, что надо мгновенно решать: ждать ее, притворяясь спящим, или делать упреждающий шаг.

Мусаси протянул руку через порог в кузницу, нащупал сандалии и осторожно обулся под одеялом.

Вертушка начала вращаться. В бликах очага она напоминала заколдованный цветок. С улицы послышались тихие шаги. Кто-то осторожно двигался и внутри дома. Мусаси быстро скатал постельные тряпки в подобие спящего человека.

Из-под короткой занавески-норэн в дверном проеме сверкнули два глаза. Человек крался с обнаженным мечом. Другой, сжимая копье, скользнул вдоль стены к изножию постели. Оба вслушивались в дыхание спящего. Затем, как облако дыма, явился третий. Это был Байкэн с серпом в левой руке и железным шаром в правой. Переглянувшись, троица задышала в одном ритме. Человек, стоявший в изголовье постели, изо всех сил пнул подушку, второй с копьем сделал шаг назад в кузницу и нацелился в спящего. Байкэн, спрятав серп за спину, крикнул:

— Вставай, Мусаси! — Пустая постель безмолвствовала. Человек с копьем откинул одеяло.

— Его нет! — воскликнул он.

Байкэн, быстро оглядев комнату, заметил крутящуюся вертушку.

— Где-то дверь отрыта! — бросил он.

Послышалось ворчание третьего человека. Дверь кузницы, выходившая на задворки дома, оказалась распахнутой. Морозный воздух ворвался в нее, выстуживая дом.

— Отсюда ушел!

— Прозевали, болваны! — выругался Байкэн, выскакивая на улицу. От стены дома отделилось несколько теней.

— Порядок, хозяин? — спросил кто-то. Байкэн взорвался от гнева.

— Ты что несешь, дурак? Зачем я вас здесь поставил? Он сбежал под носом у вас.

— Ушел? Как же он ухитрился выйти?

— Это у вас нужно спросить, безмозглые скоты! Громко топая, Байкэн вбежал в дом.

— У него только два пути, — послышался его голос. — К броду Судзука или назад, к дороге на Цу. Он далеко не мог уйти. В погоню!

— Нам куда бежать?

— Я к броду Судзука, а вы марш по нижней дороге! Преследователей было с десяток, все вооружены. Один, с мушкетом, смахивал на охотника, другой, с коротким полевым мечом, походил на дровосека.

— Если его настигнете, пальните из мушкета, мы все соберемся! — крикнул Байкэн.

Преследователи бросились в погоню по нижней дороге.

Через час они возвратились с побитым видом, хмуро перебрасываясь словами. Вопреки ожиданиям вожак встретил их молча. Вернувшись первым, Байкэн сидел с отрешенным видом на полу в кузнице.

— Что верно, то верно — слезами горю не поможешь, — ответил он на их попытки приободрить его.

Байкэн, схватив обуглившееся полено, переломил его через колено, давая выход душившей его злобе.

— Несите сакэ! Выпьем!

Байкэн помешал угли в очаге и подбросил дров. Жена с младенцем на руках напомнила, что выпивки в доме нет. Один из мужчин вызвался сбегать за сакэ, и скоро чашечки с подогретым питьем пошли по кругу.

Разговор не клеился.

— Меня просто распирает от злости.

— Паршивый мерзавец!

— Он заколдован, помяните мое слово.

— Не расстраивайся, хозяин! Ты сделал все, что мог. Парня прохлопали те, кто сторожил дом снаружи.

Те понуро молчали, сознавая вину.

Компания подпаивала Байкэна, чтобы он пошел спать, но он только морщился от выпитого и не уходил. Он никого не упрекал.

— Не надо было затевать эту историю, я собирал вас, чтобы действовать наверняка. Поначалу я думал разделаться с ним сам, но поосторожничал. Он ведь убил моего брата Цудзикадзэ Тэмму, а брат был не из слабых бойцов, — произнес он после долгого молчания.

— Неужели этот ронин — тот самый парень, который четыре года назад прятался в доме Око?

— Он. Дух покойного брата привел его сюда. Точно. Мне бы и в голову не пришло, не скажи он, что сражался при Сэкигахаре, что его звали Такэдзо. Все сходится — и возраст, и приметы того парня, который убил брата. Это он.

— Брось тужить, хозяин! Забудь обо всем и ложись спать!

Байкэну помогли дойти до постели, кто-то заботливо отряхнул отброшенную в сторону подушку и подложил ему под голову. Байкэн заснул мгновенно, оглушив всех громким храпом. Его друзья, сочувственно переглянувшись, тихо вышли из дома и растворились в утреннем тумане.

Сброд этот прежде промышлял разбоем и состоял в бандах Цудзикадзэ Тэммы из Ибуки или Цудзикадзэ Кохэя из Ясугавы, который теперь звался Сисидо Байкэном. Некоторые были просто типами со дна общества. Обстоятельства превратили их в землепашцев, ремесленников, охотников, но при удобном случае они готовы были вцепиться в глотку честного человека.

В доме Байкэна стояла тишина, нарушаемая лишь дыханием спящих и возней мыши-полевки.

В коридоре, соединявшем кузницу с кухней, стояла большая глинобитная печь, а у стены сложены дрова. Над дровами на гвоздях висели зонты и большие соломенные шляпы от дождя. В полумраке между печью и стеной одна из шляп шевельнулась и тихо поползла вверх, пока не повисла на гвозде. Расплывчатый силуэт человека словно бы отделился от стены. Во время погони Мусаси оставался в доме. Выскользнув из-под одеяла, он открыл дверь во двор, а сам спрятался в дровах, прикрывшись шляпой.

Неслышно ступая, он пересек кузницу и приблизился к спящему Байкэну. Мусаси никогда не слышал такого храпа. «Шишки в носу», — отметил про себя Мусаси. Ему стало смешно, и он невольно улыбнулся.

Мусаси колебался, размышляя. По большому счету он выиграл поединок у Байкэна. Победа неоспорима. Если этот спящий человек и хотел убить его, то делал это ради успокоения духа покойного брата Цудзикадзэ Тэммы. Похвальный поступок для заурядного грабителя. Стоит ли убивать Байкэна? Конечно, безопаснее прикончить его на месте, ведь он будет искать случая отомстить. Но достоин ли Байкэн того, чтобы его убил Мусаси?

Мусаси осенило. Подойдя к стене, он снял с гвоздя оружие кузнеца и осторожно вытащил лезвие серпа. Взглянув на спящего, Мусаси обернул лезвие влажной бумагой и осторожно приставил его к горлу Байкэна. Отступив на шаг, Мусаси оценивающе осмотрел свою работу.

Вертушка на потолке, казалось, заснула вместе с хозяином дома. Утром она бы неистово завертелась, увидев, как отрезанная голова хозяина скатывается с подушки. Этого не случится из-за бумажной обертки лезвия.

В свое время у Мусаси были причины убить Цудзикадзэ Тэмму, да и пыл битвы при Сэкигахаре все еще горел в его душе. Сейчас смерть кузнеца ничего не значила бы для Мусаси. Кто знает, не сделает ли хозяин вертушки, который пока еще в пеленках, целью жизни кровавую месть за убийство отца?

В эту ночь Мусаси не раз вспоминал о своих родителях. Он почувствовал что-то похожее на зависть, вдыхая легкий сладковатый запах материнского молока. Ему даже не хотелось уходить.

«Простите, что я потревожил вас. Спите спокойно!» — сказал про себя Мусаси. Он тихо вышел из дома.

 

СКАЧУЩИЙ КОНЬ

 

Поздно ночью Оцу и Дзётаро добрались до заставы, переночевали в гостинице и пустились в путь, не дожидаясь, когда рассеется утренний туман. Миновав гору Фудэсутэ, они дошли до Ёнкэнтяя. Взошедшее солнце приятно согревало спину.

— Красота! — воскликнула Оцу, оглядываясь на огненное светило.

Надежда и радость наполняли ее. Она переживала один из счастливых моментов, когда все живое: растения, звери — ликовали и радовались тому, что существуют на земле.

— Сегодня мы самые первые на дороге. Впереди — ни души! — горделиво заявил Дзётаро.

— Нашел чем хвастать! Какая разница?

— Мне это очень важно.

— Полагаешь, что дорога станет короче?

— Ничего подобного. Приятно быть первым, даже на дороге. Вот увидишь, лучше идти одним, а не тащиться за паланкином или лошадью.

— Может, ты и прав.

— Когда на дороге никого нет, кажется, что она принадлежит только мне.

— Почему бы в таком случае тебе не сделать вид, будто ты важный самурай, который едет верхом, осматривая свои владения? А я буду слугой!

Оцу подобрала бамбуковую палку и, церемонно размахивая ею, нараспев провозгласила:

— Падите! Падите ниц перед его светлостью!

Эту картину с изумлением наблюдал человек, сидевший под навесом придорожной харчевни. Застигнутая врасплох Оцу, вспыхнув от стыда за ребяческую проделку, ускорила шаг.

— Стой! — крикнул Дзётаро. — Ты не должна убегать от хозяина, иначе велю тебя казнить.

— Я больше не играю.

— Не я же придумал игру.

— Я тебя хотела развлечь. Тот человек все еще смотрит на нас. Думает, верно, какие мы глупые.

— Пошли в харчевню!

— Зачем?

— Есть хочу.

— Уже проголодался?

— Можем съесть половину рисовых колобков-онигири, запасенных на обед.

— Потерпи, мы не прошли и двух километров. Дай тебе волю, пять раз в день будешь есть.

— Наверное. Но я ни разу не ехал на лошади, меня не несли в паланкине, как случается с тобой.

— Только вчера вечером, потому что стемнело и нам надо было спешить. Буду идти сегодня весь день пешком, если хочешь.

— Сегодня моя очередь ехать верхом.

— Детям не положено.

— Я хочу попробовать. Пожалуйста!

— Хорошо, посмотрим, но только сегодня.

— Около харчевни привязана лошадь. Наймем ее.

— Нет, пока рано.

— Значит, ты просто водишь меня за нос.

— Ты еще не устал. Зачем попусту тратить деньги?

— Ты прекрасно знаешь, что я никогда не устаю. Я не устану, если мы будем в пути сто дней и пройдем тысячу километров! Я никогда не прокачусь верхом, если мы будем ждать, когда я устану. Наймем лошадь сейчас, пока дорога свободная. Безопаснее, чем ехать верхом в толпе. Прошу тебя!

Оцу поняла, что спорить с Дзётаро — значит терять то время, которое они выиграли на заре, отправившись в дорогу. Мальчик почуял ее согласие прежде, чем она ему кивнула, и вихрем помчался к харчевне.

Судя по названию местечка Ёнкэнтяя, в округе имелось четыре чайных, разбросанных по склонам гор Фудэсутэ и Куцунакэ. У дороги находилась всего одна харчевня.

Подбежав к хозяину, Дзётаро закричал:

— Мне нужна лошадь!

Старик, еще полусонный, снимал с дома ставни. От громкого голоса мальчишки он окончательно проснулся.

— Что раскричался? — недовольно проворчал он.

— Нужна лошадь. Немедленно! Сколько стоит до Минагути? Если недорого, то найму лошадь и до Кусацу.

— Ты чей, мальчик?

— Отца с матерью! — нахально ответил Дзётаро.

— А я подумал, что непослушный отпрыск грома.

— Сам ты гром! Тарахтишь, как гром и молния.

— Негодник!

— Веди лошадь!

— Думаешь, что конь сдается внаем? Ошибаешься. Увы, я лишен чести предоставить коня вашей милости.

— В таком случае я лишен удовольствия нанять вашего коня! — ответил Дзётаро, передразнивая старика.

-- Ну и наглец! — воскликнул хозяин харчевни. Выхватив из очага головешку, он швырнул ее в мальчишку. Головешка пролетела мимо Дзётаро и попала в старого коня, привязанного под навесом. Конь пронзительно заржал, рванулся и ударился крупом о столб.

— Ублюдок! — вопил старик и, громко ругаясь, подбежал к коню, отвязал его и повел на задний двор.

Дзётаро не отставал.

— Пожалуйста, дайте нам лошадь.

— Не могу.

— Почему?

— Нет погонщика.

На помощь подоспела Оцу. Она предложила заплатить вперед и вернуть коня из Минагути с кем-нибудь из путников. Ее вежливые манеры смягчили старика. Вручая Оцу веревочный поводок, он сказал:

— В таком случае можете ехать до Минагути, даже до Кусацу, если угодно. Пожалуйста, не забудьте отправить коня назад.

Оцу и Дзётаро немного отошли от харчевни, и мальчишка негодующе воскликнул:

— Как это вам нравится? Надо мной издевался, но стоило появиться хорошенькому личику...

— Не говори так о старике. Конь его услышит, рассердится и сбросит тебя.

— Думаешь, эта дохлятина справится со мной?

— Ты же не умеешь ездить верхом.

— Умею.

— Почему тогда пытаешься взобраться на коня сзади?

— Помоги мне!

— Ты мне надоел.

Оцу приподняла Дзётаро и усадила его на лошадь. Дзётаро обозрел расстилавшийся перед ним мир.

— Пожалуйста, иди впереди, Оцу!

— Ты плохо сидишь.

— Не волнуйся, все хорошо.

— Тебе будет хуже, предупреждаю!

Взяв коня за повод, Оцу, махнув рукой хозяину харчевни, вместе со всадником двинулась в путь.

Не прошли они и сотни шагов, как позади них в тумане раздались крики и топот бегущих ног.

— Что это? — спросил Дзётаро.

— Нас зовут? — отозвалась Оцу.

Они остановились. В белесом тумане замаячила фигура человека. Сначала это был темный силуэт, но человек быстро приближался. Можно было различить его черты и возраст. Незнакомец словно мчался в сопровождении вихрей. Подбежав к Оцу, он вырвал из ее рук повод.

— Слезай! — приказал он Дзётаро. Конь попятился.

— Не имеешь права! Я нанял этого коня! — закричал Дзётаро, держась за гриву.

Человек хмыкнул и повернулся к Оцу.

— Эй, женщина!

— Да, — сдавленно ответила Оцу.

— Меня зовут Сисидо Байкэн. Я живу в деревне Удзи в горах за заставой. Мне надо догнать человека по имени Миямото Мусаси. На это есть причины. Сегодня перед рассветом он проследовал по этой дороге. Он был здесь несколько часов назад, поэтому мне надо спешить, чтобы поймать его в Ясугаве или на границе Оми. Необходима лошадь!

Человек говорил торопливо, тяжело дыша. Потная шея блестела, как змеиная кожа, хотя было холодно. Туман индевел на ветвях деревьев.

Оцу молчала. Лицо ее залила смертельная бледность, будто земля под ее ногами высосала из нее кровь. Губы дрожали. Она хотела переспросить имя, упомянутое человеком, но не могла вымолвить ни слова.

— Мусаси? — воскликнул Дзётаро.

Он дрожал всем телом, не отпуская лошадиную гриву. Байкэн не заметил потрясения, вызванного его словами, он слишком спешил.

— Побыстрее! — скомандовал он, обращаясь к Дзётаро. — Слезай, или сверну тебе шею!

Кузнец размахнулся поводом, как хлыстом. Дзётаро упрямо вскинул голову.

— Не слезу!

— Что это значит?

— Это мой конь. Не отдам, какое мне дело до вашей спешки.

— Полегче! Я все объяснил вежливо и терпеливо, потому что вы, женщина и ребенок, путешествуете одни, однако...

— Оцу! — прервал его Дзётаро. — Разве я не прав? Разве мы должны отдать коня?

Оцу готова была обнять мальчика. Ей важно было любым способом подольше задержать это чудовище.

— Мальчик прав, — сказала она. — Я не сомневаюсь в неотложности вашего дела, но и мы спешим. Вы можете нанять другую лошадь, они постоянно возят путников по этой дороге. Мальчик верно говорит, что несправедливо забрать у нас лошадь.

— Я не слезу, — проговорил Дзётаро. — Умру, но не слезу.

— Это ваше последнее слово? — угрожающе произнес Байкэн.

— Давно пора бы понять! — дерзко ответил Дзётаро.

— Негодник! — заорал Байкэн, взбешенный тоном мальчика. Вцепившийся в конскую гриву Дзётаро казался не больше блохи.

Байкэн, схватив мальчика за ногу, начал стягивать его с коня. Это был подходящий момент для использования деревянного меча, но в суматохе Дзётаро забыл про него. Столкнувшись с грозным противником, мальчик начал неистово плевать ему в лицо.

Оцу охватил ужас. У нее пересохло во рту при мысли, что незнакомец их покалечит или убьет. Она, однако, и не думала уступать коня. Мусаси уходил от погони, и чем дольше она задержит напавшего на них негодяя, тем больше времени выиграет Мусаси. Оцу не волновало то, что увеличится расстояние между ней и Мусаси в тот момент, когда они оказались на одной дороге. С криком «Не смей!» она толкнула Байкэна в грудь с удивившей ее силой. Байкэн, вытиравший в этот момент плевки, потерял равновесие. Оцу случайно ухватилась за эфес его меча.

— Мерзавка! — рявкнул Байкэн, ловя ее за руку.

Меч был наполовину обнажен, и вместо руки девушки Байкэн сжал лезвие меча, взвыв от боли. Мизинец и безымянный палец правой руки упали на землю со струей крови. Байкэн отскочил назад, оставив меч в руке Оцу. Сверкающее лезвие, прочертив дугу, замерло. Оцу приготовилась к удару.

Этот промах Байкэна был хуже, чем ночью. Казня себя за неосторожность, он постарался поскорее твердо стать на ноги. Оцу, никого теперь не боявшаяся, нанесла удар поперек тела противника. Меч был слишком велик для нее, с широким лезвием, длиной почти в метр. Не каждый мужчина смог бы управиться с таким оружием. Байкэн увернулся, но меч рванул Оцу за собой вперед. Меч чуть не вывернул ей кисти, струя темно-красной крови ударила Оцу в лицо. На миг она потеряла сознание, но тут же поняла, что меч врезался в круп лошади.

Конь, взбрыкнув, с диким хрипом завертелся на месте. Рана, к счастью, оказалась не глубокой. Байкэн, вопя что-то нечленораздельное, перехватил руку Оцу и стал вырывать меч, но в этот момент конь лягнул его так, что он отлетел в сторону, увлекая за собой девушку. С пронзительным ржанием конь встал на дыбы и, как стрела, понесся по дороге, унося на себе Дзётаро.

Байкэн вынырнул из облака пыли. Он понял, что упустил коня. Он оглядывался в поисках Оцу, но девушки нигде не было. Байкэн заметил свой меч под лиственницей и рванулся к нему. В этот момент его осенило, что между девушкой и Мусаси может существовать какая-то связь. Если она подруга Мусаси, то это отличная приманка. Она, во всяком случае, должна знать, куда направляется Мусаси.

Байкэн скатился с дамбы, защищавшей дорогу, и бросился к крестьянскому дому под соломенной крышей. Он вихрем пронесся по всему дому, обшарив каждый уголок и напугав до смерти старуху, сидевшую за прялкой.

Оцу бежала вниз по склону к долине, кое-где покрытой островками снега. Байкэн заметил ее, когда она мчалась по роще. Он рванулся следом, как неудержимая лавина, и в несколько гигантских прыжков настиг ее.

— Мерзавка! — закричал он, пытаясь схватить девушку за волосы. I

Оцу подвернула ногу. Она скатилась на край отвесной скалы, но успела ухватиться за корень дерева и повисла над обрывом, раскачиваясь, как маятник. Песок и галька посыпались на нее. Взглянув вверх она увидела яростные глаза Байкэна и сверкающий меч.

— Дура! — презрительно произнес Байкэн. — Думала, что убежишь от меня?

Оцу взглянула вниз. До подножия скалы, где шумел поток, было метров восемнадцать. Удивительно, но Оцу не испытывала страха, поскольку узкая долина была ее единственным спасением. В любой момент она могла уйти от преследователя, достаточно разжать руки и предаться свободному полету. Оцу почувствовала близость смерти, но не ощутила страха, потому что ее мыслями владел только Мусаси. Она видела его, представляла его лицо, подобное полной луне в грозовом небе.

Байкэн, поймав Оцу за запястье, сильным рывком вытащил ее наверх.

— Что ты там копаешься? — раздался голос с дороги. — Надо поторапливаться. Старик из харчевни сказал, что какой-то самурай разбудил его до рассвета, купил еду и ушел в сторону долины Kara.

— Долина Kara? — переспросил Байкэн подоспевшего дружка.

— Так старик говорит. Какая разница, пойдет он этим путем ил* дорогой на Минагути через гору Цуги. Обе сходятся в Исибэ. Мы его перехватим, если вовремя доберемся до Ясугавы.

Байкэн стоял спиной к напарнику. Кузнец не сводил глаз с Оцу которая комочком лежала у его ног, недвижно, словно заколдованная

— Эй вы, быстро сюда! Все трое! — проревел Байкэн. - Зачем?

— Нечего спрашивать!

— Эдак Мусаси обойдёт нас в Ясугаве.

— Черт с ним!

Троица на дороге была из тех, кто ловил Мусаси накануне ночью Привычные к горным тропам, они стремительно, как стадо кабанов спустились по склону. На уступе, где стоял Байкэн, они увидели Оцу. Байкэн быстро рассказал о случившемся.

— Свяжите и заберите ее с собой! — приказал Байкэн, прежде чем скрыться за деревьями, чтобы пойти наперерез Мусаси.

Разбойники связали Оцу, но им было жалко девушку. Она беспомощно лежала на земле, неудобно повернув голову. Бледное лицо Оцу приводило разбойников в смущение.

Байкэн спустился в долину Kara. Остановившись, он взглянул на утес и крикнул:

— Встречаемся в Ясугаве. Я иду наперерез, а вы по дороге. Да не зевайте по сторонам.

— Ладно, хозяин! — хором отозвалась троица.

Байкэн, перескакивая с камня на камень, как горный козел, скрылся из виду.

 

Дзётаро несся на обезумевшем коне. Конь был старый, но гонимый страхом мчался так, что невозможно было осадить его с помощью веревки, если бы Дзётаро и знал, как это делается. Рана жгла, как горящий факел, и конь бешено скакал по извилистой дороге. Мелькали придорожные деревни. Дзётаро чудом держался на спине коня, отчаянно вопя: «С дороги!» Он выкрикивал эти слова бесконечно, как заклинание.

Обессилев, Дзётаро приник к шее коня, крепко обхватив ее руками и зажмурив глаза. Каждый скачок коня подбрасывал Дзётаро в воздух. Выкрики мальчишки превратились в жалобный вой. Прося Оцу разрешения прокатиться на лошади, он представлял себя самураем, гордо едущим на великолепном скакуне, но через несколько минут скачки ничего не осталось от этого желания.

Дзётаро молил, чтобы кто-нибудь отважился схватить болтающуюся веревку и остановить лошадь. Тщетная надежда — ни путники, ни деревенские жители не хотели рисковать из-за незнакомого мальчишки. Все бросались врассыпную, ругая безрассудного всадника.

Дзётаро, пролетев деревню Микумо, достиг городка Нацуми, где было несколько постоялых дворов. Будь он опытным наездником на послушном коне, он, прикрыв глаза от солнца, предался бы обозрению величественных гор и прекрасных долин Ига, вершин Нунобуки, реки Ёкота и прозрачных вод озера Бива.

Отчаявшись, Дзётаро сменил слова заклинания. «Стой, стой, стой!» — вопил он. Когда они помчались вниз по склону горы Кодзи, он уже вопил: «На помощь!» Конь несся по крутому склону, и Дзётаро мячиком подскакивал на его спине.

Конь и всадник миновали треть склона, когда Дзётаро заметил впереди слева от дороги большой дуб. Толстая ветка нависала над дорогой. Когда листья ударили Дзётаро по лицу, он ухватился за ветку, искренне веря, что боги в ответ на его молитвы ниспослали ему спасение. Он, вероятно, был прав. Дзётаро отделился от коня и повис на ветке, вцепившись в нее изо всех сил. Конь, освободившись от седока, помчался еще быстрее.

До земли было не более трех метров, но руки не слушались Дзётаро и не хотели разжиматься. Мальчик пережил такое потрясение, что эта высота казалась ему бездонной пропастью. Судорожно вцепившись в ветку, он обхватил ее ногами, лихорадочно размышляя, что делать дальше. Все решилось само собой, когда ветка обломилась и Дзётаро полетел вниз. Не успел он испугаться, как уже сидел на земле, целый и невредимый.

— У-ух! — только и сумел выдохнуть неудавшийся наездник. Несколько минут Дзётаро сидел в оцепенении, потом, вспомнив, как он здесь очутился, вскочил на ноги.

— Оцу! — закричал он, забыв о расстоянии, которое разделяло их. Он побежал назад в гору, крепко сжимая рукоятку деревянного меча. «Что с ней? Оцу! Оцу!»

Дзётаро увидел человека в серо-красном косодэ, шедшего ему навстречу. Незнакомец был в кожаных хакама, соломенных сандалиях, с двумя мечами, но на нем не было хаори. Пройдя мимо Дзётаро, он оглянулся и окликнул мальчика:

— Эй, послушай! Дзётаро оглянулся.

— Что-то случилось? — поинтересовался незнакомец.

— Вы идете с той стороны горы? — спросил Дзётаро. -Да.

— Не видели красивую женщину лет двадцати?

— Представь себе, видел. - Где?

— Видел нескольких разбойного вида типов вместе с девушкой. Руки у нее были связаны. Я, конечно, удивился, но не стал вмешиваться не в свое дело. По-моему, это были люди из банды Цудзикадзэ Кохэя. Несколько лет назад он переселил в долину Судзука чуть не деревню разного отребья из Ясугавы.

— Это она! — произнес Дзётаро и заспешил дальше, но незнакомец остановил его.

— Вы вместе путешествуете?

— Да. Ее зовут Оцу.

— Будешь по-глупому рисковать, так тебя убьют до того, как ты подоспеешь на помощь девушке. Почему не подождать? Они неминуемо пройдут здесь. А сейчас расскажи, что произошло. Вдруг я смогу дать полезный совет.

Незнакомец расположил к себе мальчика. Дзётаро рассказал о случившемся утром. Незнакомец понимающе кивал, наклоняя широкополую шляпу. Дзётаро умолк, и человек сказал:

— Сочувствую вам, но при всей твоей храбрости ты, маленький мальчик, и женщина никогда не справитесь с людьми Кохэя. Лучше я попробую спасти Оцу.

— Разве они отдадут ее вам?

— Нет, если я вежливо попрошу их. Что-нибудь придумаю, а ты спрячься в кусты и сиди там тихо.

Дзётаро спрятался за придорожными кустами, а незнакомец быстро зашагал под гору. Дзётаро показалось, что человек его обманул. Может, ронин просто утешил его, а сам пустился наутек? Дзётаро осторожно высунулся из кустов, но тотчас присел, заслышав голоса. Вскоре показалась Оцу в окружении троих мужчин. Руки у нее были связаны за спиной, на ноге запеклась кровь.

Один из разбойников подтолкнул ее в плечо и проворочал:

— Ты что по сторонам озираешься? Пошевеливайся!

— Давай побыстрее! — подхватил другой.

— Я ищу своего попутчика. Что с ним?.. Дзётаро!

— Замолчи!

Дзётаро готов был с воплем выскочить из убежища, но на дороге появился знакомый ему ронин, но без шляпы. На вид ему было лет двадцать шесть. Лицо сильно загоревшее. Взгляд его был сосредоточенным и острым. Шагая по дороге в гору, он повторял вслух:

— Ужасно, невероятное дело!

Поравнявшись с Оцу и ее стражей, ронин пробормотал приветствие и последовал дальше, но разбойники его остановили.

— Эй! — окликнул его один из них. — Ты случаем не племянник Ватанабэ! О чем ужасном ты говоришь?

Ватанабэ — старинное и уважаемое в округе семейство. Глава его Ватанабэ Хандзо был признанным авторитетом в магических боевых искусствах, известных под общим названием «ниндзюцу».

— Неужели не слышали? - Что?

— Там внизу, под горой, стоит самурай по имени Миямото Мусаси, готовый к большой резне. Встал посреди дороги с обнаженным - мечом, никогда не видел более страшных глаз!

— Мусаси?!

— Вот именно. Остановил меня и спросил мое имя. Я ответил, что я Цугэ Саннодзё, племянник Ватанабэ Хандзо, что я иду из Иги. Он извинился и пропустил меня, обошелся со мной вежливо. Сказал, раз я не связан с Цудзикадзэ Кохэем, то мне нечего бояться.

— Неужели?

— Я поинтересовался, что произошло. Он рассказал, что Кохэй с дружками собираются убить его. Он приготовился к обороне и ждет нападения. Похоже, готов биться до конца.

— Не врешь, Саннодзё?

— С какой стати?

Разбойники побледнели. Они нервно переглянулись, не зная, что

делать.

— Поостерегитесь! — посоветовал Саннодзё и сделал вид, будто собирается уйти.

— Саннодзё! - Что?

— Как нам быть? Наш вожак и то признает, что Мусаси необыкновенно сильный противник.

— Он уверен в себе. Когда он подошел ко мне с мечом, мне и в голову не пришло сопротивляться.

— Что же делать? Мы ведем эту женщину в Ясугаву по приказу Кохэя.

— А мне какое дело?

— Не ломайся! Помоги нам!

— Никогда! Если дядя узнает, что я вам помог, он откажется от меня. Могу, правда, кое-что посоветовать вам.

— Говори! Слушаем!

— Положим, вы можете привязать женщину к дереву и оставить ее здесь. Без нее вам проще двигаться быстрее.

— Что еще?

— Вам нельзя идти по этой дороге. Лучше следовать по долине до Ясугавы — сделаете небольшой крюк, но там предупредите своих. Окружите Мусаси и загоните его в ловушку.

— Ловко придумано!

— Прошу вас, будьте осторожней. Мусаси, защищаясь, захватит несколько душ с собой, отправляясь на тот свет. Лучше не угодить в эту компанию.

Разбойники согласились с Саннодзё и потащили Оцу в рощу. Привязав ее к дереву, они поспешили в путь, но тут же вернулись, чтобы заткнуть ей в рот кляп.

— Так-то лучше! — промолвил один из них.

— Пошли скорее!

Разбойники исчезли в лесу. Дзётаро, благоразумно выждав некоторое время, высунулся из кустов. Кругом никого — ни путников, ни разбойников, ни Саннодзё.

— Оцу! — позвал он, выскакивая из убежища. Дзётаро быстро нашел ее и, отвязав, потащил к дороге.

— Скорей! Надо немедля уйти отсюда.

— Почему ты прятался? — спросила на бегу Оцу.

— Потом расскажу.

— Подожди! — проговорила Оцу, останавливаясь.

Она поправила волосы, воротник и оби. Дзётаро осуждающе щелкнул языком.

— Не время прихорашиваться! — произнес он. — Волосы можно прибрать попозже.

— Ронин ведь сказал, что Мусаси стоит под горой.

— Вот почему ты прихорашиваешься!

— Ничего подобного, — ответила Оцу, тщетно притворяясь безразличной. — Нам нечего бояться, если Мусаси рядом. Полагаю, что наши беды кончились, мы теперь в безопасности, и я имею право подумать о своей внешности.

— Думаешь, что ронин правда видел Мусаси?

— Конечно! Кстати, где этот ронин?

— Исчез. Он какой-то странный.

— Пойдем, — сказала Оцу.

— Уверена, что выглядишь хорошенькой?

— Дзётаро!

— Я пошутил. Так и сияешь от счастья!

— Да, не скрываю радости и готова громко кричать: «Я счастливая!» Дзётаро в ответ изобразил подобие танца, выписывая ногами замысловатые фигуры.

— А если Мусаси там нет? Вот досада! — дразнил он. — Побегу вперед на разведку.

Оцу в мыслях опередила его. Сердце ее унеслось к подножию горы, прежде чем Дзётаро успел сделать шаг.

«Я выгляжу ужасно», — подумала Оцу, осматривая раненую ногу, грязь и прилипшие к одежде листья.

— Пошли! — звал Дзётаро. — Хватит любоваться собой!

Оцу почему-то решила, что Дзётаро уже увидел Мусаси.

«Наконец!» — подумала она. До сего момента ей приходилось замыкаться в себе, и она устала от постоянного напряжения. Оцу гордилась перед собой и богами тем, что осталась верной своей мечте. Сейчас, когда ей предстояла встреча с Мусаси, душа ее пела от восторга. Оцу ликовала от предвкушения свидания, стараясь не думать, оценит ли Мусаси ее преданность. Радость омрачалась смутным предчувствием того, что встреча может принести печаль и разочарование.

На северном склоне горы Кодзи земля была скована морозом, а у подножия, в харчевне, солнце пригревало так, что ожили мотыльки-однодневки. Селение стояло на бойком месте, в нем были постоялые дворы и горячий чай, которым потчевали путника в харчевне. В лавке продавались товары, нужные сельским жителям, от дешевых сладостей до соломенных сандалий для волов.

Дзётаро поджидал Оцу перед лавкой — маленький мальчик в большой и шумной толпе.

— А где Мусаси? — спросила она, озираясь по сторонам.

— Его здесь нет, — упавшим голосом отозвался Дзётаро.

— Как же так?

— Я не нашел его. Расспросил хозяина харчевни, но тот похожего на Мусаси самурая не видел. Вышла какая-то ошибка.

Дзётаро был огорчен, но не терял присутствия духа. Оцу призналась себе, что слишком далеко унеслась в безумных мечтах. Спокойствие Дзётаро возмутило ее. Оцу строго спросила:

— А в харчевне хорошо посмотрел?

-Да.

— А по ту сторону дорожного поста Косин?

— И там нет.

—- А на заднем дворе харчевни?

— Я же сказал, Мусаси нигде нет. Оцу отвернулась.

— Ты плачешь? — спросил Дзётаро.

— Не твое дело! — резко ответила Оцу.

— Не понимаю тебя. Ты очень разумная, но порой хуже маленькой. Мы ведь не знаем, сказал ли Саннодзё правду или нет. Ты почему-то приняла его слова всерьез, а теперь заливаешься из-за выдумки. Женщины — неразумные создания! — со смехом заключил Дзётаро.

Оцу хотелось сесть на землю и не двигаться. Свет погас в ее душе. Снова, как и раньше, надежда обошла ее стороной. Гнилой молочный зуб во рту хохочущего Дзётаро показался ей отвратительным. В сердцах она недоумевала, зачем тащит за собой этого негодного мальчишку. Ее охватило желание бросить его.

Конечно, Дзётаро тоже искал Мусаси, но любил его как учителя. Мусаси был смыслом жизни для Оцу. Дзётаро с легким сердцем забывал очередное разочарование, но Оцу не скоро опомнится от горя. По-мальчишечьи самоуверенный, Дзётаро не сомневался, что рано или поздно непременно встреться с Мусаси. У Оцу веры в счастливый исход не было. Накануне ее окрыляли радужные надежды, но теперь она погрузилась в пучину безысходности. Ей казалось, что она никогда больше не увидит любимого человека.

Влюбленные склонны к размышлениям, поэтому ищут уединения. Сиротство, постоянное чувство одиночества обострили в Оцу замкнутость характера.

В ответ на бесчувственность Дзётаро она повернулась и молча пошла прочь от харчевни.

- Оцу!

Это был Саннодзё. Он появился со стороны дорожного поста Косин, направляясь к ней прямиком через низкий кустарник. Ножны намокли от влажных веток.

— Вы нам наврали, — осуждающе заявил Дзётаро.

— Почему?

— Вы сказали, что Мусаси ждет под горой. Вранье!

— Не глупи! — с упреком ответил Саннодзё. — Благодаря моему вранью Оцу на свободе. Чем ты недоволен? Следовало бы меня поблагодарить.

— Вы все придумали, чтобы провести тех разбойников?

— Конечно!

— Слышишь? Я же тебе говорил! — торжествующе воскликнул Дзётаро, обращаясь к Оцу.

Оцу могла гневаться на Дзётаро, но обижаться на Саннодзё было глупо. Несколько раз поклонившись ему, она выразила глубокую признательность за спасение.

— Теперь головорезы из Судзуки ведут себя тише, чем раньше, — сказал Саннодзё. — От них не скроешься. Если они решили схватить кого-нибудь на этой дороге, то Мусаси, о котором вы так беспокоитесь, настолько умен, что вряд ли попадет в их западню. Я сужу по тому, что говорят о Мусаси люди.

— Есть ли другая дорога в Оми? — спросила Оцу.

— Да, — ответил Саннодзё, посмотрев на снежные вершины, сверкающие под полуденным солнцем. — Если пройти в долину Ига, то оттуда есть путь на Уэно, а из долины Ано дорога ведет в Ёккаити и Кувану. Есть еще две-три горные тропы. По-моему, Мусаси свернул с главной дороги.

— Считаете, он в безопасности?

— Скорее всего. Во всяком случае, ваше положение похуже. Вам повезло, вы освободились, но люди Цудзикадзэ снова захватят вас в Ясугаве, если вы останетесь на дороге. Если вы осилите крутой подъем, я покажу вам тропу, о которой почти никто не знает. Идите за мной!

Оцу и Дзётаро не раздумывали. Саннодзё повел их к перевалу Макадо выше деревни Kaгa, откуда тропа вела к Сэто в Оцу.

Добравшись до перевала, Саннодзё подробно объяснил им дорогу.

— Сейчас вы в безопасности, но держите ухо востро и постарайтесь найти укромное место до темноты, — напутствовал он.

Оцу поблагодарила Саннодзё за его доброту. Саннодзё, внимательно глядя на нее, многозначительно произнес:

— Мы расстаемся. Я гадал, спросите или нет. Вы так и не спросили. — В голосе провожатого прозвучали нотки обиды.

— О чем? — Мое имя.

— Я слышала ваше имя на горе Кодзи.

— Вы помните его?

— Конечно! Вы Цугэ Саннодзё, племянник Ватанабэ Хандзо.

— Спасибо. Я не претендую на пожизненную благодарность, но надеюсь, что вы не забудете меня.

— Премного вам обязана.

— Я не о том. Я хотел сказать, что пока не женат. Я бы немедленно взял вас в свой дом, не будь мой дядя слишком строгим. Вы, как вижу, спешите. Через несколько километров будет маленькая гостиница, где можно переночевать. Хозяин — мой знакомый. Передайте ему поклон от меня. Прощайте!

Непонятное чувство овладело Оцу после ухода Саннодзё. С первой минуты их знакомства Оцу не могла понять этого самурая. Ей казалось, что она едва не попала в когти хищного зверя. Выражая слова признательности, Оцу не чувствовала в глубине души благодарности.

Дзётаро, быстро сходившийся с незнакомыми людьми, был под тем же впечатлением.

— Мне не понравился этот тип, — произнес он, когда они начали спускаться с перевала.

Оцу не хотела плохо отзываться о Саннодзё за его спиной, но призналась, что он ей тоже неприятен.

— Что он имел в виду, говоря, что холост? — вслух подумала она.

— Намекнул, что в один прекрасный день попросит тебя выйти замуж за него!

— Ерунда какая!

Путники благополучно добрались до Киото. Они печалились, что не нашли Мусаси, хотя по пути расспрашивали о нем у озера в Оми, у моста Кара в Сэте, у заставы в Осаке.

В Кэагэ их захлестнула оживленная толпа и понесла к входу в город на улице Сандзё. Столичные дома были украшены кадомацу — сосновыми ветками, как принято в Новый год. Вид предпраздничного города приободрил Оцу. Она постаралась отвлечься от недавней неудачи и твердо решила во что бы то ни стало найти Мусаси. Большой мост на улице Годзё. Первый день Нового года. Если Мусаси не появится в первый день, то в запасе второй, третий... Он, по словам Дзётаро, должен обязательно прийти. Пусть он придет не ради встречи с ней, но ей достаточно взглянуть на него, сказать ему несколько слов.

Оцу гнала прочь мысль о том, что может повстречать и Матахати. Дзётаро рассказал, что послание Мусаси он передал в руки Акэми. Оно могло и не дойти до Матахати. Оцу молилась о том, чтобы пришел только Мусаси.

Оцу брела, озираясь по сторонам, надеясь в толпе отыскать Мусаси. Внезапно мороз пробежал у нее по коже, и она ускорила шаг. Ей показалось, что в любую минуту здесь может объявиться грозная мать Матахати.

Дзётаро был беззаботен, как птица. Пестрота и шум большого города, от которого он успел отвыкнуть, привели его в безудержный восторг.

— Мы сразу в гостиницу? — осторожно спросил Дзётаро. - Нет.

— Правильно! Что сидеть в четырех стенах, пока на улице светло. Погуляем еще немного. Смотри, кажется, вон там базар.

— У нас нет времени ходить по базарам. Есть дело поважнее. — Какое?

— Забыл про коробку за спиной?

— А, это...

— Да. Я не успокоюсь, пока не найду дом его светлости Карасумару Мицухиро и не передам ему свитки.

— Мы у него заночуем?

— Конечно нет, — рассмеялась Оцу, глядя на реку Камо. — Думаешь, знатный человек пустит к себе грязного мальчика?

 

ЗИМНЯЯ БАБОЧКА

 

Акэми выскользнула из гостиницы в Сумиёси, не сказав никому ни слова. Она ощущала себя пташкой, выпорхнувшей на свободу из клетки. Акэми оправилась от схватки со смертью настолько, чтобы взлететь высоко. Боль, нанесенная насилием Сэйдзюро, заживет нескоро. Он разбил ее заветную мечту принадлежать, сохраняя чистоту помыслов, мужчине, которого она действительно любила бы.

На протяжении всего пути вверх по реке Ёдо до самого Киото ей казалось, что слез у нее намного больше, чем воды в реке. Провожая взглядом спешащие мимо барки, груженные украшениями из сосновых веток и провизией для Нового года, Акэми думала: «Если сейчас я встречу Мусаси...»

Слезы навернулись на глаза. Никто в мире не знал, с каким нетерпением она ждала новогоднее утро, встречу на Большом мосту на улице Годзё.

Желание увидеть Мусаси становилось все неистовее. Акэми, смотав нить любви в клубок, схоронила его в сердце. Все эти годы она прятала эту нить из отдельных воспоминаний и отрывочных слухов о

Мусаси.

Несколько дней назад она лелеяла девичьи мечты, оберегая их, как нежный полевой цветок со склонов горы Ибуки. Теперь цветок растоптан. Акэми казалось, что все понимающим взглядом оглядывают ее, хотя вряд ли кому известно, что произошло с ней.

В вечерних сумерках Акэми шла по Киото мимо голых ив и пагод неподалеку от улицы Годзё. Она походила на бабочку, выпорхнувшую в зимнюю стужу.

— Эй, красотка, — окликнул ее какой-то мужчина. — У тебя развязался шнурок на оби. Давай завяжу!

Мужчина был худой, бедно одетый, говорил как простолюдин, хотя имел при себе самурайский меч.

Акэми прежде не видела его, но завсегдатаи окрестных трактиров рассказали бы ей, что его зовут Акакабэ Ясома, что он зимними ночами болтается без дела по задворкам. Шлепая разношенными соломенными сандалиями, он догнал Акэми и схватил ее за свисающий шнурок.

— Как ты оказалась в этом безлюдном месте? Ты не из тех помешанных, которые появляются в представлениях кёгэн? А ты и впрямь красотка. Открыла бы личико, как другие девушки.

Акэми шла, не обращая внимания на приставания. Ясома принял ее поведение за застенчивость.

— У тебя манеры городской девушки. Что ты здесь делаешь? Сбежала из дому? Или от мужа?

Акэми не отвечала.

— Хорошенькие девочки не должны гулять с потерянным видом, словно они попали в беду. Здесь с девушкой может случиться всякое. У нас, правда, нет воров и хулиганов, которые, бывало, болтались у ворот Расёмон, зато много разбойников с большой дороги, которые не упустят хорошенькую женщину. Полно бродяг и торговцев женщинами.

Акэми не проронила ни слова, однако Ясома не смущался. Он сам

отвечал на свои вопросы.

— Здесь и впрямь опасно. Говорят, что женщины из Киото идут по хорошей цене в Эдо. Было время, когда здешних женщин переправляли в Хираидзуми, на северо-восток, а теперь в Эдо. А все потому, что второй сегун Хидэтада затеял громадное строительство в городе. Все веселые дома Киото открывают в Эдо свои заведения.

Акэми не отвечала.

— На тебя везде будет спрос, так что поберегись. Иначе прихватит какой-нибудь мерзавец. Здесь очень опасно.

У Акэми лопнуло терпение. Решительным жестом закинув рукава за плечи, она обернулась и громко зашипела.

— Знаешь, — продолжал он, — я думаю, что ты действительно помешанная, — расхохотался Ясома.

— Замолчи и иди своей дорогой!

— Разве я не прав?

— Сам ненормальный.

— Ха-ха! Теперь все ясно! Ты сумасшедшая. Жаль тебя.

— Запущу в тебя камнем, если не уберешься.

— Ты это всерьез?

— Убирайся, скотина!

Напускной решимостью Акэми пыталась скрыть панику, охватившую ее. Закричав на Ясому, она побежала через поросший тростником пустырь, туда, где когда-то была усадьба даймё Комацу, окруженная садом с каменными фонарями. Акэми казалось, что она плывет среди качающихся стеблей.

— Стой! — вопил Ясома, преследуя ее, как гончий пес. Вечерняя луна взошла над горой Торибэ, ухмыляясь, словно ведьма. Вокруг ни души. В отдалении, метрах в трехстах, виднелись люди, спускавшиеся с холма. Спасать Акэми они не стали бы, даже услышав ее крик, потому что возвращались с похорон. Одетые в белые траурные одежды, в шляпах, подвязанных белыми лентами, с четками в руках, люди были погружены в печаль.

Акэми упала от сильного толчка в спину.

— Прошу прощения, — сказал Ясома, повалившийся на нее. — Не ушиблась? — участливо поинтересовался он, прижимая девушку к себе.

Кипя от гнева Акэми ударила Ясому по заросшей физиономии, но тот не рассердился. Ему, похоже, даже понравилась пощечина. Он зажмурился, не переставая ухмыляться. Ясома покрепче прижал Акэми, уткнулся ей в щеку. Щетина тысячью иголок впилась ей в кожу.

Акэми задыхалась. Отчаянно царапаясь, она разодрала ему ноздрю. Хлынула кровь, но Ясома не разомкнул объятий.

Колокол в храме Амида на горе Торибэ звучал мрачно и глухо, словно напоминая о бренности и тщетности всего земного. Его предостережение не производило впечатления на двух дерущихся смертных. Сухие стебли тростника раскачивались от их борьбы.

— Успокойся! — просил Ясома. — Тебе нечего бояться. Будешь моей женой. Я порадую тебя!

— Лучше умереть! — пронзительно закричала Акэми. Ее отчаяние поразило Ясому.

— Что? Почему? — забормотал он.

Акэми лежала, сжавшись в комочек. Она походила на бутон горного цветка. Ясома ласково утешал девушку, в надежде добиться ее расположения. Он, несомненно, не в первый раз оказался в подобной ситуации. Казалось, происходящее ему нравилось, и его физиономия светилась от удовольствия, не утратив при этом зловещего выражения. Он не спешил, растягивая удовольствие, как кот, который забавляется игрой с полупридушенной жертвой.

— Не плачь, — говорил он, — горевать не о чем, правда? Поцеловав Акэми в ухо, Ясома продолжал:

— Ты должна знать мужчин. В твоем возрасте невинных не бывает. Сэйдзюро! Акэми вспомнила, какой жалкой и бессильной она была.

Как расплылась у нее в глазах рама сёдзи.

— Подожди! — крикнула она.

— Подождать? Ладно уж, — ответил Ясома, приняв лихорадочный жар ее тела за страсть. — Не вздумай бежать, а то придется приструнить тебя.

С резким стоном Акэми повела плечом и сбросила его руки. Глядя пристально в глаза Ясоме, она медленно встала.

— Что тебе нужно от меня?

— Сама знаешь.

— Считаешь, что с женщинами можно обращаться как с набитыми дурами? Все мужчины одинаковы! Да, я женщина, но у меня есть гордость!

Кровь сочилась из губы Акэми, порезанной листом камыша. Прикусив губу, она снова разрыдалась.

— Ты говоришь что-то странное, — сказал Ясома, — так и есть, сумасшедшая!

— Говорю то, что хочу.

Толкнув Ясому в грудь изо всех сил, она бросилась бежать, продираясь сквозь камышовые заросли, залитые лунным светом.

— Убивают! На помощь! Убивают!

Ясома бросился следом. Не успела Акэми пробежать и десяти шагов, как он настиг ее и швырнул на землю. Акэми лежала, прижавшись щекой к земле, задравшиеся полы кимоно обнажили ноги, растрепанные волосы закрыли ей лицо. Она чувствовала холодный ветер на груди.

Ясома не успел наброситься на нее, как что-то твердое ударило его в висок. Хлынула кровь. Ясома завопил от боли. Он оглянулся, но в этот момент получил другой удар по макушке. Ясома не почувствовал боли, мгновенно потеряв сознание. Голова его поникла, как у бумажного тигра. Ясома лежал, полуоткрыв рот, а над ним стоял бродячий монах с флейтой-сякухати, которой он и сражался.

— Гнусная скотина, — произнес монах. — Свалился быстрее, чем я ожидал.

Монах смотрел на Ясому, раздумывая, не лучше ли прикончить его. Если он и придет в себя, то вряд ли рассудок вернется к нему.

Акэми пристально смотрела на своего спасителя. Монаха в нем можно было признать только по сякухати. Судя по грязной одежде и по мечу на боку, он сошел бы за нищего самурая или бродягу-попрошайку.

— Все хорошо, — произнес монах. — Ни о чем не беспокойся.

Оправившись от потрясения, Акэми поблагодарила монаха и стала поправлять волосы и кимоно. Темнота вокруг пугала ее.

— Где ты живешь? — спросил монах.

— Живу? Вы хотите сказать, где мой дом? — переспросила она, закрыв лицо руками.

Акэми пыталась ответить сквозь рыдания, но не осмеливалась рассказать правду. В ее рассказе была правда — то, что мать, иная по натуре, пыталась торговать телом дочери, что Акэми вынуждена бежать сюда из Сумиёси, — но конец истории она придумала только что.

— Скорее умру, чем вернусь домой, — рыдала Акэми. — Столько пришлось вытерпеть из-за матери. Сколько раз меня выставляли на позор! Девочкой меня посылали на поле боя после сражения, чтобы обирать убитых воинов.

Ее трясло от ненависти к матери.

Аоки Тандзаэмон повел Акэми к небольшой лощине, где холодный ветер дул не так сильно. Подойдя к полуразрушенному храму, он широко улыбнулся.

— Здесь я и живу. Убого, но мне нравится.

Акэми не удержалась и переспросила, нарушая приличия:

— Как? Вы действительно живете здесь?

Тандзаэмон толкнул решетчатую дверцу и жестом пригласил ее войти. Акэми топталась на месте.

— Внутри теплее, чем ты думаешь, — сказал он. — Пол покрыт тонкой циновкой, но это лучше, чем ничего. Боишься, что я поведу себя как та скотина?

Акэми отрицательно покачала головой. Тандзаэмон не пугал ее. Она была уверена в его порядочности, к тому же монах был немолодой. Ему было лет за пятьдесят. Единственно, что ее смущало — грязь в маленьком храме и тяжелый запах, исходивший от тела и одежды Тандзаэмона. Идти ей было некуда, да и кто знает, что случится, если Ясома или подобный ему тип нападут на нее. Голову ломило от лихорадки.

— Я вам не помешаю? — спросила она, поднимаясь по ступеням.

— Конечно нет. Оставайся сколько хочешь.

Внутри старого храма стояла кромешная тьма и пахло летучими мышами.

— Подожди минутку, — сказал Тандзаэмон.

Акэми услышала удары кресала о кремень, и вскоре затеплился маленький светильник, который монах, верно, подобрал где-нибудь в отбросах. Она огляделась, удивленно заметив, что странный человек собрал в жилище все необходимое для хозяйства — несколько горшков и плошек, деревянное изголовье, несколько циновок. Сказав, что он приготовит гречневую лапшу, Тандзаэмон захлопотал около глиняного очага, подкинул древесного угля, хвороста, раздул огонь, подняв фонтанчик искр.

«Славный старик», — подумала Акэми.

Она немного успокоилась. Приют монаха уже не казался ей отвратительным.

— Ну вот, — сказал монах. — У тебя, кажется, жар, и ты устала. Простудилась, верно. Полежи, пока готовится еда.

Монах кивнул на постель из циновок и мешков из-под риса.

Акэми накрыла деревянное изголовье бумажным платком, который был у нее с собой, и легла, извиняясь за то, что отдыхает, когда хозяин работает. Одеялом служила рваная москитная сетка. Когда Акэми стала накрываться ею, какой-то зверек с горящими глазами выскочил из-под сетки, ударившись о ее голову, Акэми вскрикнула и уткнулась лицом в тряпку. Тандзаэмон, казалось, испугался больше Акэми. Он уронил мешочек, из которого доставал муку для лапши, просыпав половину себе на колени.

— Что это? — вскрикнул он.

Акэми ответила, не поднимая головы:

— Не знаю. Покрупнее крысы.

— Белка, верно. Они иногда заглядывают сюда на запах еды. Нигде не видно ее.

Приподняв голову, Акэми сказала:

— Вот она. - Где?

Тандзаэмон, выпрямившись, огляделся. На загородке, окружавшей алтарь, из которого давно исчезло изображение Будды, сидела обезьянка, сжавшаяся под пристальным взглядом Тандзаэмона. Монах выглядел озадаченно, и обезьянка поняла, что ей нечего бояться. Она заерзала по загородке, на которой еще виднелись следы красной краски, потом уселась, вертя мордочкой, похожей на мохнатый персик, и часто моргая.

— Откуда она взялась? Ага, понятно! То-то я смотрю, что кругом

разбросан рис.

Тандзаэмон направился было к обезьянке, но та проворно скрылась за алтарем.

— Смышленый дьяволенок, — проговорил Тандзаэмон. — Если мы покормим ее, она перестанет шалить. Пусть остается. Монах смахнул муку с колен и уселся перед очагом.

— Нечего бояться, Акэми, отдохни.

— Вы думаете, она будет послушной?

— Да. Она ручная и жила у кого-то в доме. Не волнуйся. Согрелась?

-Да.

— Поспи. Нет лучше лекарства от простуды.

Тандзаэмон помешал палочками лапшу в горшке. Огонь горел ярко, • и, пока варилась еда, он мелко резал лук. Доской ему служила старая столешница, ножом — ржавый кинжальчик. Грязной ладонью он смахнул лук в деревянную посудину, вытер доску, которая теперь стала подносом.

От кипящего горшка по жилищу струилось тепло. Обхватив руками тощие колени, бывший самурай сидел, уставившись голодным взором на варево. Он выглядел довольным, словно в горшке варилось лучшее в мире кушанье.

Зазвонил ночной колокол храма Киёмидзу. Зимнее ненастье, стоявшее тридцать дней, окончилось, наступал Новый год. Чем меньше времени оставалось до конца старого года, тем тяжелее давили грехи на души людей. До глубокой ночи раздавались глухие звуки гонга у входа в храм, в который били богомольцы, приступая к молитве. Монотонно звучали их мольбы, обращенные к Будде.

Медленно помешивая варево, Тандзаэмон впал в задумчивость.

— Я получаю заслуженное наказание и каюсь в грехах, но что будет с Дзётаро? Малыш ничего дурного не совершил. О, Великий Учитель, накажи родителя за его грехи, но устреми свой милостивый взор на сына!

Внезапно его молитву прервал вопль.

— Скотина!..

Акэми рыдала во сне, уткнувшись в деревянное изголовье. Она вскрикивала, пока не проснулась от собственного голоса.

— Я кричала во сне? — спросила она.

— Да, ты напугала меня, — ответил Тандзаэмон, подойдя к постели. Он вытер лоб девушки влажной тряпкой. — Ты сильно вспотела. У тебя жар.

— Что... что я говорила?

— Разное...

— Что же?

Разгоряченное лицо Акэми покраснело от стыда, и она натянула на себя москитную сетку. Тандзаэмон уклончиво сказал:

— Акэми, ты проклинаешь какого-то мужчину, так?

— Я это говорила?

— Что произошло? Он бросил тебя? - Нет,

— Понятно, — произнес Тандзаэмон, делая собственные выводы. Акэми рывком села в постели.

— Что мне делать?

Она поклялась, что никому не раскроет позорную тайну, но гнев и обида, подавленность жгли ей душу. Она припала к коленям Тандзаэмона и, отчаянно рыдая, рассказала ему свою историю.

— Я хочу умереть, умереть! — стонала она.

Тандзаэмон тяжело дышал. Он давно не находился так близко от женщины, ее запах обжигал его ноздри, глаза. Плотские желания, которые, он, казалось, давно победил, начали вздыматься в нем, кровь побежала быстрее. Его тело, до сих пор бесчувственное, как засохшее дерево, наполнилось новой жизнью. Он вспомнил, что под ребрами у него есть и сердце и легкие.

— М-м, — промычал он. — Вот каков Ёсиока Сейдзюро! Мерзавец! Душа монаха наполнилась жгучей ненавистью к Сейдзюро. Это было не просто негодование, а что-то вроде ревности заставило его расправить плечи, будто речь шла о его поруганной дочери. Пока Акэми заливала слезами его колени, он испытывал влечение к ней. На лице монаха была растерянность.

— Не надо плакать! Твое сердце по-прежнему невинно. Ты не разрешала тому человеку обладать собой и не отвечала на его страсть. Женщине важна не ее плоть, а душа; целомудрие — это состояние души. Если женщина не отдается мужчине, но смотрит на него с вожделением, она теряет чистоту и невинность, во всяком случае на время, пока испытывает похоть.

Рассуждения монаха не успокоили Акэми. Горячие слезы промочили насквозь кимоно Тандзаэмона. Она твердила, что хочет одного — смерти.

— Успокойся, перестань плакать, — терпеливо повторил Тандзаэмон, похлопывая ее по спине.

Белизна нежной шеи Акэми пробуждала в нем не истинное сострадание, а негодование, что другой мужчина украл у него прелесть невинной юности.

Увидев, что обезьяна пробралась к горшку и пробует его содержимое, Тандзаэмон бесцеремонно отодвинул Акэми и прикрикнул на животное, потрясая кулаком. Для Тандзаэмона еда была поважнее страданий женщины.

На следующее утро Тандзаэмон объявил, что собирается в город собирать милостыню.

— Присмотри за домом, пока меня не будет, — сказал он. — Надо раздобыть денег тебе на лекарство, рис и масло.

На нем была обыкновенная шляпа из бамбуковой дранки, а не плоская тростниковая, какие носят нищенствующие монахи. Соломенные сандалии, стоптанные и разбитые у задников, шаркали при ходьбе. Не только усы, весь он выглядел неряшливо. Таким пугалом он отправлялся в ежедневный обход, если только не шел дождь.

В это утро монах выглядел совсем растрепанным, потому что не спал. Акэми, наплакавшись и поев гречневой лапши, согрелась и крепко проспала остаток ночи. Монах не сомкнул глаз до утра. Отправляясь в путь ясным утром, он не мог прогнать мысли, лишившей его сна. Она роилась у него в голове, будоража чувства.

«Ей столько же лет, как и Оцу, — рассуждал он. — Но у них разные натуры. Оцу исполнена изящества и утонченности, но в ней есть холодность. Акэми привлекательна всегда — смеется, плачет, сердится ли она».

Молодые чувства, которые неотразимые чары Акэми пробудили в иссохшей плоти Тандзаэмона, неумолимо напомнили ему о его годах. Ночью, когда он с состраданием смотрел на гостью, метавшуюся во сне, в его сердце звучало предупреждение:

— Безумный глупец! До сих пор ничему не научился! Хотя я в монашьем облачении и играю на сякухати, как положено нищему, я по-прежнему далек от достижения совершенного просветления. Обрету ли я мудрость, которая освободит меня от ига бренного тела?

Он долго поносил себя, затем закрыл глаза и попытался заснуть, но безуспешно.

Рассвело, и Тандзаэмон дал себе клятву:

— Я должен! Отброшу все греховные мысли!

Акэми была очаровательной девушкой. Она столько пережила. Он должен ее утешить, показать ей, что не все мужчины на свете являют собой похотливых демонов.

Он думал, какой подарок принести Акэми вечером. Желание хотя бы немного порадовать Акэми поддержит его, пока он будет собирать милостыню. Других помыслов у Тандзаэмона не было.

Когда монах взял себя в руки, он вдруг услышал шум крыльев над скалой. Мелькнула тень огромного сокола, и Тандзаэмон увидел, как пестрое перышко маленькой птахи медленно слетает с дуба, росшего посреди голой рощи, на вершине скалы. Зажав птичку в когтях, сокол взмыл ввысь, мелькнув светлым подкрылком.

— Удача! — произнес неподалеку голос.

Послышался посвист сокольничего. Через минуту Тандзаэмон увидел двух человек в охотничьих костюмах, спускавшихся с холма позади храма Эннэндзи. Сокол сидел на левой руке одного из мужчин, у которого на левом боку висела ловчая сеть, а на правом — два меча. За ним бежала коричневая охотничья собака.

Кодзиро остановился, оглядываясь по сторонам.

— Где-то здесь, — проговорил он. — Моя обезьянка повздорила с собакой, и та цапнула ее за хвост. Обезьянка убежала и пропала. Может, на дереве спряталась.

Сэйдзюро, не скрывая раздражения, сел на камень. — Ну, а с какой стати ей торчать в одном месте? У нее четыре лапы. Не понимаю, зачем обезьяна на соколиной охоте. Кодзиро присел на корень дерева.

— Она сама увязывается за мной. Я к ней очень привык. Мне без нее грустно.

— Всегда считал, что лишь женщины и бездельники любят обезьянок и комнатных собачек. Невообразимо, что молодой воин может питать привязанность к обезьяне.

Сэйдзюро видел Кодзиро в деле на дамбе в Кэме и отдавал должное его умению владеть мечом, но находил его привычки ребячьими. Сэйдзюро прожил несколько дней в одном доме с Кодзиро и убедился, что зрелость приходит только с возрастом. Он не мог заставить себя уважать Кодзиро, зато чувствовал себя непринужденно в обществе юного гостя.

— Все потому, что я молод. Скоро я научусь любить женщин и забуду про обезьянку, — рассмеялся Кодзиро.

Юноша оживленно болтал, а Сэйдзюро все больше мрачнел. В его глазах застыла тревога, придававшая ему сходство с соколом, сидевшим у него на руке. Неожиданно Сэйдзюро раздраженно воскликнул:

— Что еще за нищий монах? Глазеет на нас с тех пор, как мы сюда пришли.

Сэйдзюро подозрительно смотрел на Тандзаэмона, и Кодзиро обернулся.

Тандзаэмон поковылял прочь. Сэйдзюро резко поднялся.

— Кодзиро, я собираюсь домой, — сказал он. — Не время для охоты. Сегодня уже двадцать девятый день последнего месяца.

Кодзиро рассмеялся с едва заметным оттенком презрения.

— Мы пришли поохотиться, не так ли? Добыли горлицу и пару дроздов. Надо забраться повыше в горы.

— Нет. Настроения нет. Если я не в духе, то и сокол не летит. Пошли домой и потренируемся. Тренировка — вот что мне нужно сейчас, — добавил Сэйдзюро.

— Хорошо, пойдем, раз так.

Кодзиро шагал рядом с Сэйдзюро, но выглядел расстроенным.

— Напрасно я позвал тебя. - Куда?

— На охоту вчера и сегодня.

— Не беспокойся. Я знаю, что ты не нарочно. Приближается конец года и решающий поединок с Мусаси.

— Я думал, тебе будет полезно поохотиться. Отвлечешься, и настроение улучшится. По-моему, ты не из тех, кто сам себе создает хорошее настроение.

— Н-да. Чем больше я слышу о Мусаси, тем настойчивее мысль, что

нельзя недооценивать его.

— Следовательно нужно избегать волнения и паники. Ты должен

держаться хладнокровно.

— Я не паникую. Не пренебрегать врагом — первое правило военного искусства. Ничего странного, что я хочу побольше потренироваться перед поединком. Если проиграю, по крайней мере, буду знать, что сделал все от меня зависящее. Если противник сильнее...

Ценя откровенность Сэйдзюро, Кодзиро угадывал в нем малодушие, которое помешает Сэйдзюро отстоять репутацию школы Ёсиоки. Кодзиро жалел, что у Сэйдзюро не хватало воли следовать заветам отца и серьезно руководить школой. Ему казалось, что младший брат Дэнситиро обладал более решительным нравом, но был неисправимым повесой. Дэнситиро владел мечом лучше брата, однако его не волновала фамильная честь Ёсиоки. Кодзиро хотел, чтобы Сэйдзюро не думал только о поединке с Мусаси, считая, что это лучший способ подготовиться. Он не решался задать Сэйдзюро вопрос, чему бы тот хотел научиться за несколько дней, оставшихся до поединка?

«Что ж, — вздохнув, подумал Кодзиро, — если он так настроен, то я ничем не могу помочь ему».

Собака убежала, яростный лай слышался где-то впереди.

— Нашла дичь, — заключил Кодзиро, блестя глазами.

— Она нас догонит.

— Сбегаю посмотреть. Подожди здесь.

Кодзиро бросился вперед и вскоре увидел собаку на галерее древнего развалившегося храма. Собака бросалась на старую решетчатую дверь, пытаясь ее открыть. Не справившись с дверью, она принялась царапать облупившиеся колонны и стены со следами красного лака. Кодзиро подошел, чтобы посмотреть, что взволновало собаку, и заглянул сквозь решетку. Глазам его предстала темнота, как внутри черной лаковой вазы. Кодзиро потянул на себя скрипучую дверь. Собака лезла ему под ноги, виляя хвостом. Кодзиро хотел пинком отогнать ее, но она проскользнула внутрь, едва он переступил порог храма.

Раздался пронзительный крик женщины. Собака залилась лаем, словно пытаясь заглушить человеческий голос. Кодзиро казалось, что треснули потолочные балки. Он увидел Акэми, закрывшуюся москитной сеткой, и обезьянку, которая, спасаясь от собаки, выскочила через окно. Акэми загораживала дорогу собаке, гнавшейся за обезьянкой, и тогда собака бросилась на девушку. Акэми упала, собака зашлась в оглушительном лае. Девушка кричала теперь не от страха, а от боли — собака вцепилась ей в предплечье. Кодзиро, изрыгая проклятья, изо всех сил ударил собаку ногой под ребра. Собака лишилась жизни от первого пинка, но челюсти ее остались стиснутыми на руке Акэми.

— Уберите ее! — кричала девушка, катаясь по полу.

Кодзиро, опустившись на колено, стал разжимать собачьи челюсти. Раздался звук, похожий на треск ломаемых кусков дерева. Пасть разжалась. Кодзиро едва не раскроил череп собаки пополам. Выбросив труп на улицу, он вернулся к Акэми.

— Все в порядке, — успокоил он ее, но рука Акэми была разорвана. Рана на белой коже походила на большой алый пион. Кодзиро передернуло при виде крови. — Нет ли у вас сакэ? Я бы промыл рану... Хотя в подобном месте вряд ли бывает сакэ.

Теплая кровь стекала по запястью Акэми.

— Надо что-то делать, — сказал Кодзиро, — иначе можно помешаться умом от яда, который бывает на собачьих зубах. Собака странно вела себя последнее время.

Пока Кодзиро думал, что бы предпринять для первой помощи, Акэми наморщила лоб, откинула голову и запричитала:

— Сойти с ума! Прекрасно! Этого я и хочу! Немедленно и навсегда!

— Что вы? — заикаясь, пробормотал Кодзиро. Не теряя времени, он склонился над ней и стал высасывать кровь из раны. Выплюнув кровь на пол, он вновь припал к ране, пока щеки не раздулись от переполнившей рот крови.

 

К вечеру Тандзаэмон вернулся после дневных трудов.

— Я вернулся, Акэми, — сказал он, войдя в храм. — Не скучала без меня? Монах поставил в угол купленные лекарства, еду и кувшин с маслом и продолжил: — Минуту, сейчас зажгу свет.

Он разжег светильник и увидел, что никого нет.

— Акэми! — позвал он. — Где ты?

Его безответная любовь мгновенно перешла в гнев, который сменился чувством одиночества. Сегодняшний день вновь напомнил Тандзаэмону, что ему никогда не бывать молодым, что у него не осталось ни чести, ни надежды. Подумав о дряхлеющей плоти, он смахнул слезу.

— Я спас ее, заботился о ней, — бубнил он, — а она ушла, не сказав ни слова. Неужели мир всегда жесток? Неужели и она бессердечная? Или подозревает меня в дурных намерениях?

На постели он обнаружил клочок ткани, оторванный от ее оби. Следы крови на лоскутке пробудили в нем зверя. Ударами ноги он разбросал циновки и вышвырнул лекарство в окно.

Он проголодался, но не мог заставить себя приготовить еду. Взяв флейту, он вышел на галерею. Он играл больше часа, музыкой заглушая боль разочарований и утраченных надежд. Тандзаэмон понимал, что вожделения и страсти не покинут его до конца дней.

— Ею обладал другой, — рассуждал он. — Почему я должен быть сдержанным и добродетельным? Что за нужда ночь напролет томиться одному в постели?

Одна половина Тандзаэмона сожалела о том, что он устоял перед соблазном, другая осуждала блудливые помыслы. Это борение страстей, сотрясавших каждую клетку его тела, Будда называл искушением. Тандзаэмон стремился к душевному очищению, но чем прилежнее были его попытки, тем фальшивее звучала его флейта.

Из-под галереи показалась голова нищего, который устроился там на ночлег.

— С какой радости разыгрался на дудке? — спросил он. — Счастье привалило? Если разжился деньгами и купил сакэ, так угости и меня.

Нищий был калекой и с точки зрения Тандзаэмона жил роскошно.

— Не знаешь, что случилось с девушкой, которую я привел прошлой ночью?

— Славная девчонка! Будь я здоров, не упустил бы ее. Вскоре после твоего ухода появился молодой самурай с длинным чубом и здоровенным мечом за спиной. Он забрал девчонку вместе с обезьяной. Первую понес на правом плече, вторую посадил на левое.

— Самурай с чубом?

— Ага... До чего хорош собой! Куда красивее нас с тобой. Нищий закатился смехом от собственной шутки.

 

ИЗВЕЩЕНИЕ

 

Сэйдзюро вернулся в школу в скверном настроении. Сунув сокола одному из учеников, он приказал посадить птицу в клетку.

— Кодзиро не пришел? — спросил Сэйдзюро у ученика.

— Будет с минуты на минуту, полагаю.

Сэйдзюро, переодевшись, прошел в комнату для гостей. Напротив, по другую сторону двора, находился большой додзё, закрытый для тренировок с двадцать пятого числа. В течение года в додзё тренировалось более тысячи учеников. Додзё откроется только с началом занятий в Новом году. Дом, обычно наполненный стуком деревянных мечей, сейчас казался пустынным и заброшенным.

Кодзиро был нужен Сэйдзюро как партнер для тренировки, поэтому Сэйдзюро настойчиво интересовался, вернулся ли гость. Кодзиро не пришел ни в этот, ни на другой день.

Зато докучали посетители другого рода, которые явились в последний день старого года получить по счетам. К полудню приемная была заполнена торговцами и ростовщиками. Если деловой человек не получит долг сейчас, то ему придется ждать до летнего праздника поминовения Бон. Обычно эта публика держалась услужливо с самураями, но сейчас, когда ее терпению пришел конец, она не церемонилась со знатным должником.

— Можете заплатить хотя бы часть?

— Целый месяц твердите про отсутствие то управляющего, то хозяина. До каких пор собираетесь за нос водить?

— Сколько времени потеряли из-за вас!

— Старый хозяин был добросовестным человеком. Я бы не настаивал, коли речь шла бы только о долге за вторую половину года, но вы не рассчитались и за первую. Есть неоплаченные счета и за прошлый год.

(текст подготовлен для сайта Вишнякова Андрея) 

Одни нетерпеливо барабанили пальцами по расчетным книгам, другие совали их под нос ученикам. В приемную набились столяры, маляры, торговцы рисом, сакэ, мануфактурой и прочими товарами. Подоспели хозяева чайных, где Сэйдзюро ел и пил в долг. Все было мелочью по сравнению с векселями, которые Дэнситиро тайно от брата выдал ростовщикам под одолженные деньги. Человек шесть ростовщиков сидели с твердым намерением не уходить, пока с ними не рассчитаются.

— Мы хотим поговорить с учителем Сэйдзюро. Нечего терять время на разговоры с учениками.

Сэйдзюро отсиживался на задней половине дома и на все вопли отвечал: «Скажите, что меня нет». Дэнситиро в такие дни близко не подходил к собственному дому. Самым неприятным оказалось отсутствие еще одного лица. Гион Тодзи, который ведал хозяйством и казной школы, несколько дней назад исчез вместе с Око, прихватив деньги, собранные во время его поездки в западные провинции.

Семеро молодых людей под предводительством Уэды Рёхэя вразвалку вошли в приемную. Унизительная для школы картина не сбила спеси с Рёхэя. Его, по обыкновению, распирало от сознания собственной значительности, поскольку он принадлежал к «Десяти меченосцам школы Ёсиоки». Окинув собравшихся грозным взглядом, он спросил:

— Что здесь происходит?

Ученик, занимавшийся кредиторами, вкратце изложил суть дела, хотя и без слов все было ясно.

— И только? — скорчил презрительную мину Рёхэй. — Кучка живоглотов? Какая разница, когда им заплатят? Они в конце концов получат свои деньги. Кто не желает ждать, пусть пройдет в додзё. Я поговорю с ними на своем языке.

Лица кредиторов вытянулись. Ёсиока Кэмпо был щепетильным в денежных делах да к тому же служил военным наставником сегунов Асикаги. По этой причине поставщики беспрекословно выполняли все заказы дома Ёсиоки, принимая его условия, угождали, давали в долг что угодно и сколько угодно, являлись по вызову в любое время дня и ночи, соглашались со всем, что им говорили. Рано или поздно их покорной услужливости должен был прийти конец. Торговцы разорятся, если позволят себя запугать. Что тогда делать самураям? Неужели они воображают, что сами смогут вести дела?

Кредиторы в приемной возмущались. Рёхэй выражал безграничное к ним презрение.

— Быстро по домам! Нечего здесь торчать. Торговцы молчали и не двигались с места.

— Гоните их взашей! — приказал Рёхэй.

— Возмутительно, господин!

— Ничего подобного!

— Вы поступаете опрометчиво.

— Кто это сказал?

— Бессовестно приказывать вышвырнуть нас.

— Почему вам не уйти по-хорошему? Мы заняты, у нас дела.

— Мы не обивали бы ваши пороги, коли не последний день года. Нам необходимы деньги, чтобы до конца дня самим расплатиться по обязательствам.

— Да, плохи ваши дела! Хватит жаловаться, пошли вон!

— Не имеете права так обращаться с нами!

— Что-то я заговорился с вами!

В голосе Рёхэя вновь зазвучала угроза.

— Отдайте долги, и мы сразу же уйдем.

— А ну, подойдите сюда! — гаркнул Рёхэй.

— Кого вы зовете?

— Всех недовольных.

— Совсем с ума посходили! — Это кто сказал?

— Я не о вас, господин. Я имел в виду суматоху вокруг.

— Заткнись!

Рёхэй, схватив торговца за волосы, вышвырнул его вон через боковую дверь.

— Есть еще жалобы? — спросил Рёхэй. — Мы не допустим, чтобы всякий сброд толпился у нас, требуя какие-то жалкие гроши. Смотрите у меня! Я запрещу платить вам, пусть даже молодой учитель распорядится вернуть вам деньги.

Увесистый кулак Рёхэя заставил просителей гурьбой кинуться к выходу. За воротами они дали волю своим чувствам.

— Вот уж посмеемся, когда на этих воротах появится вывеска «Продается!». Ждать недолго.

— Они ведь говорят, что не допустят такого позора.

— Каким способом?

Довольный, Рёхэй направился на заднюю половину дома. Его распирало от смеха. Вместе с другими учениками он вошел в комнату Сэйдзюро, который молча сидел, склонившись над жаровней.

— Ты чем-то опечален, молодой учитель? — спросил Рёхэй.

— Нет, нет! — поспешно отозвался Сэйдзюро, обрадованный приходом самых преданных учеников. — До назначенной встречи остается мало времени.

— Поэтому мы здесь, — ответил Рёхэй. — Давайте определим место и время и сообщим Мусаси.

— Да, пожалуй, — неуверенно согласился Сэйдзюро. — Место... Какое выберем место? Может, поле у храма Рэндайдзи к северу от города?

— По-моему, подходит. День?

— Когда в городе уберут новогодние украшения, пожалуй.

— Чем скорее, тем лучше. Нечего давать этому трусу лишнего времени, а то, чего доброго, улизнет.

— Восьмого?

— Восьмое — день смерти учителя Кэмпо.

— Действительно! Девятое? В семь утра? Подходит?

— Хорошо. Выставим объявление на мосту сегодня вечером.

— Прекрасно.

— Ты готов? — спросил Рёхэй.

— Давно, — ответил Сэйдзюро, у которого не было выбора в ответе. Сэйдзюро не принимал всерьез возможность поражения в поединке с Мусаси. Отец тренировал его с детства. Сэйдзюро ни разу в жизни не проигрывал, даже в поединках с опытными учениками школы, поэтому он даже не задумывался над тем, что молодой и деревенский выскочка может представлять серьезную угрозу.

В глубине души тем не менее его точил червь сомнения. Временами Сэйдзюро охватывала неуверенность, но он по привычке отмахивался от нее, приписывая минутную слабость неурядицам в личной жизни. Ему не хватало мужества признаться себе в неспособности строго следовать предписаниям «Бусидо». Особенно его тревожила история с Акэми. Со дня происшествия в Сумиёси он пребывал в постоянном волнении. После исчезновения Гиона Тодзи он узнал о безнадежном положении дома Ёсиоки.

Вернулся Рёхэй с товарищами, неся доску, на которой было написано извещение, адресованное Мусаси.

— Годится? — спросил Рёхэй.

Еще не высохшие иероглифы гласили:

«В ответ на вашу просьбу о поединке сообщаю время и место. Место: поле около храма Рэндайдзи. Время: семь часов утра девятого дня первого месяца. Священной клятвой подтверждаю свою явку. Если вы по какой-то причине не выполните обещание явиться, то я оставляю за собой право высмеять вас публично. Если я нарушу нашу договоренность, пусть гнев богов обрушится на мою голову.

Сэйдзюро Ёсиока Кэмпо II из Киото.

Совершено в последний день 9 года Кэйтё. Адресовано ронину Миямото Мусаси из Мимасаки».

 

— Правильно, — сказал Сэйдзюро, прочитав послание.

Он почувствовал облегчение, потому что жребий был брошен.

На заходе солнца Рёхэй с доской под мышкой степенно вышагивал к Большому мосту на улице Годзё в сопровождении двоих учеников школы Ёсиоки.

 

Человек, которому адресовалось извещение, шел в это время по кварталу у подножия горы Ёсида, где жили обедневшие самураи старинных благородных фамилий. Они хранили верность старым традициям, держались скромно в стороне от мирской суеты.

Мусаси шел от ворот к воротам, читая таблички с именами хозяев. Он остановился посреди дороги, размышляя, стоит ли продолжать поиски. Он искал тетку, сестру матери, единственную, кроме Огин, родственницу, оставшуюся у него. Тетка была замужем за самураем, состоявшем на службе у дома Коноэ за небольшое жалованье. Мусаси полагал, что нетрудно будет найти их дом у подножия горы Ёсида, но дома здесь не отличались один от другого. Маленькие домики, окруженные деревьями, ворота наглухо закрыты, как раковины моллюсков. На многих отсутствовали именные таблички. Мусаси потерял надежду найти тетку, поэтому даже не расспрашивал редких прохожих.

«Вероятно, переехали, — подумал он. — Нет смысла искать».

Мусаси повернул к центру города. Сгущались сумерки. Сквозь прозрачную дымку светились огни новогодних базаров. До Нового года оставались считанные часы, но в центре кипела деловая жизнь.

Мусаси взглянул на проходившую мимо женщину, поняв вдруг, что это его тетка, которую он не видел со дня смерти отца, Мунисая. Ее внешность напомнила образ матери, который Мусаси сохранил в глубине памяти. Сделав несколько шагов за женщиной, он окликнул ее:

— Тетушка!

Женщина подозрительно уставилась на него. На утомленном от постоянных забот лице мелькнуло удивление.

— Ты Мусаси, сын Мунисая? — спросила она.

Он удивился, почему тетка назвала его Мусаси, а не Такэдзо. Он изумился, почувствовав, что тетка не расположена к нему, как к дорогому гостю.

— Да, я Такэдзо из дома Симмэн, — ответил он.

Обычных в таких случаях причитаний и восклицаний «какой ты стал большой» или «как ты изменился» не последовало. Тетка строго и холодно смотрела на Мусаси.

— Зачем явился? — спросила она.

— У меня нет к вам особого дела. Оказался в Киото и решил навестить вас.

Глядя на глаза, прическу тетки, Мусаси подумал: будь его мать жива, она походила бы на сестру, говорила бы тем же голосом.

— Навестить меня? — В голосе тетки звучало недоверие.

— Да. Простите, что без предупреждения.

Тетка махнула рукой, показывая, что разговор окончен.

— Что ж, меня ты увидел, нет нужды идти за мной. Ступай своей дорогой!

Неожиданно холодный прием поразил Мусаси.

— Почему вы отсылаете меня, едва увидев? Конечно, я уйду, если вам угодно, но чем я провинился? Если я совершил что-то плохое, так скажите мне в глаза.

Тетка ушла от прямого вопроса.

— Коль скоро ты здесь, зайдем к нам, поздороваешься с дядей. Не обижайся, если услышишь от него неприятные слова. Сам знаешь, какой он человек. Мне бы не хотелось, чтобы ты ушел от нас с тяжелым сердцем.

«И на том спасибо», — подумал Мусаси.

Тетка, оставив племянника в передней, пошла сообщить мужу о госте. Из-за фусума донесся низкий бас Мацуо Канамэ, страдавшего одышкой.

— Сын Мунисая? Я знал, что он рано или поздно заявится. Как, уже здесь? И ты впустила его в дом без моего разрешения?

Не вытерпев, Мусаси позвал тетку, чтобы попрощаться. Фусума раздвинулась, и показался Канамэ. Лицо его выражало безграничное презрение, брезгливость, которую питают городские жители к деревенской родне. Так смотрели бы на забредшую в дом корову, истоптавшую грязными копытами татами.

— Ты зачем здесь? — спросил Канамэ.

— Оказался в Киото и решил справиться о вашем здоровье.

— Ложь!

— Почему?

— Можешь сочинять сколько угодно, но я знаю все о твоих проделках. Натворил бед в Мимасаке, восстановил всех против себя, запятнал честь дома, а потом сбежал. Скажешь, не правда?

Мусаси от неожиданности лишился дара речи.

— И тебе хватает наглости заявляться к родственникам?

— Я сожалею о своих ошибках, — произнес Мусаси, — но я дал обет искупить вину перед предками и односельчанами.

— Вряд ли ты сможешь когда-нибудь вернуться на родину. Впрочем, мы пожинаем то, что посеяли. Дух Мунисая, наверное, рыдает.

— Я загостился у вас. Мне пора идти, — сказал Мусаси.

— Нет, подожди! — сердито возразил Канамэ. — Лучше оставайся у нас. Шатаясь по округе, неминуемо попадешь в беду. Сварливая старуха из дома Хонъидэн более полугода бродит здесь. Недавно несколько раз заходила к нам. Расспрашивала, был ли ты у нас, пыталась узнать, где тебя найти. Она кипит от ненависти.

— Осуги была у вас?

— Представь себе. Она много порассказала о тебе. Не будь ты родственником, я бы связал тебя и выдал ей, но сейчас... Ладно, оставайся пока. Уйдешь поздно ночью, нам так будет спокойнее.

К несчастью, они поверили каждому слову Осуги. Чувство безысходного одиночества охватило Мусаси. Он сидел, молча уставившись в пол. Тетка, пожалев его, велела пройти в другую комнату и поспать там.

Мусаси тяжело опустился на циновку. Он вновь осознал, что может рассчитывать только на себя. Он подумал, что родные так суровы только потому, что он был им кровным родственником. Несколько минут назад он хотел уйти из дома, но сдержал гнев, признав, что родственники не без основания сомневались в его порядочности.

Мусаси по-прежнему был неискушен в оценке людей. Будь он богат и знаменит, ему бы оказали иной прием. Он свалился как снег на голову, в драном, грязном кимоно да еще под Новый год. Неудивительно, что родственники не расточали теплых чувств.

Вскоре Мусаси убедился в этой незамысловатой истине. Он лежал, простодушно полагая, что его позовут есть. До него доносился запах еды и звон посуды из кухни, но никто и не заглянул в его комнату. Жаровня не грела, огонь в ней едва теплился. Мусаси решил, что голод и холод — дело второстепенное, главное — хорошо выспаться. Он тут же погрузился в сон.

Мусаси проснулся через четыре часа под звон храмовых колоколов, провожавших старый год. Сон освежил его. Мусаси упруго вскочил, усталости как не бывало. Голова была ясной.

Огромные колокола ритмично гудели над городом и предместьями, • знаменуя окончание тьмы и славя наступление света. Сто восемь ударов колокола по числу человеческих заблуждений и искушений призывали мужчин и женщин поразмыслить о суетности земных устремлений.

Мусаси думал, кто в эту ночь мог бы с чистым сердцем сказать себе: «Я поступал правильно. Делал то, что положено, и ни о чем не сожалею»? Каждый удар колокола отзывался угрызением совести в душе Мусаси. Все, совершенное им в уходящем году, казалось ему неправильным. То же можно сказать о прошлом и позапрошлом годах. Он не прожил ни года, ни дня без сожалений о допущенных ошибках.

Мир в представлении Мусаси устроен так, что люди неминуемо раскаиваются в содеянном. Например, мужчины женятся, чтобы прожить с избранницей всю жизнь, но потом забывают о женах. Женщинам простительно непостоянство взглядов. От них редко услышишь жалобу, а мужчины без конца сетуют на жизнь. Мусаси слышал много историй о том, как мужчины выбрасывали своих жен, как старые, непригодные сандалии.

У Мусаси не было семейных забот, но он поддавался искушениям, страдая от собственной слабости. Вот и сейчас он сожалел, что пришел в дом тетки. «Я не могу сбросить путы зависимости от других, — сокрушался он. — Сколько раз твердил себе, что следует прочно стоять на земле, полагаясь лишь на себя. И вдруг я начинаю надеяться на кого-то. Наивная глупость! Я знаю, что мне делать! — осенило его. — Напишу себе предписание».

Мусаси развязал дорожный мешок и достал оттуда пачку скрепленных листков, служивших ему записной книжкой. В нее он заносил мысли, приходившие ему в голову во время странствий, наставления Дзэн, заметки по географии, замечания о собственных недостатках и порой зарисовки необычных предметов. Раскрыв книжку, Мусаси положил перед собой кисть и задумался. Затем написал: «Никогда ни о чем не сожалеть».

Мусаси нередко сочинял подобные предписания, но заметил, что от одного писания проку мало. Их надо было повторять ежедневно, утром и вечером, как молитву, поэтому он подбирал выражения, которые легко запомнить и читать как стихи.

Мусаси посмотрел на иероглифы и изменил формулировку. «Не буду сожалеть по поводу моих действий». Мусаси, несколько раз повторив выражение, остался недоволен. Он написал третий вариант: «Не делать ничего, о чем потом пришлось бы сожалеть». Выражение понравилось Мусаси. Он отложил кисть. Две первые искажали мысль, которую Мусаси хотел выразить. Их можно толковать так, что он не будет сожалеть о своих действиях, не разбирая, правильные они или неправильные. Третья формулировка подразумевала решимость Мусаси поступать лишь так, чтобы потом не испытывать угрызений совести.

Мусаси повторил предписание, сознавая, что не достигнет поставленной цели, пока полностью не дисциплинирует разум и волю. Он должен стремиться к тому, чтобы не совершать ничего, в чем пришлось бы раскаиваться. «Когда-нибудь я достигну совершенства», — поклялся Мусаси, словно бы вгоняя клин себе в сердце.

Фусума за спиной Мусаси отодвинулась, в комнату заглянула тетка. Дрожащим голосом она прошептала:

— Я так и знала! Словно предчувствовала, что не следует тебя здесь оставлять. Случилось то, чего я так боялась. Явилась Осуги и заметила в прихожей твои сандалии. Она убеждена, что ты в доме, и требует расправы над тобой. Слышишь ее голос? Мусаси, придумай что-нибудь!

— Осуги? Здесь?

Мусаси не верил своим ушам, но до его слуха доносился хриплый голос Осуги, которая что-то говорила Канамэ в привычной надменной манере.

Осуги появилась с последними ударами полуночных колоколов, когда тетка Мусаси собиралась идти к колодцу, чтобы набрать свежую воду на первый день Нового года. Тетка перепугалась, что дело дойдет до крови, и весь Новый год будет испорчен.

— Уходи поскорее! — торопила она Мусаси. — Дядя убеждает Осуги, что тебя здесь нет, он ее задержит. Постарайся выскользнуть незаметно.

Подобрав мешок и шляпу Мусаси, она пошла к черному входу, где были приготовлены его кожаные носки и соломенные сандалии. Обуваясь, Мусаси робко спросил:

— Не хочу беспокоить вас, тетушка, но не дадите ли вы мне миску супа? С вечера ни крошки во рту.

— Нашел время для еды! Вот, возьми и до свидания! — Тетка протянула Мусаси пять рисовых колобков на белой бумаге.

— Благодарю вас, прощайте! — сказал он.

В первый день радостного новогоднего праздника Мусаси с тяжелым сердцем шел по холодному и темному переулку. Он походил на зимнюю птицу с полинявшим оперением, устремленную в ночное небо. Мусаси продрогло кончиков ногтей, до корней волос. Белое облако пара, вырывавшееся изо рта, оседало морозным инеем на щеках.

— Ну и мороз! — невольно вырвалось у Мусаси. — В аду и то теплее! Обычно Мусаси не мерз. Почему ему так нестерпимо холодно в это раннее утро? Он сам нашел ответ: «Я не замерз снаружи. Это внутренний холод. Не контролирую себя должным образом. Все еще тянусь к теплой плоти, как младенец, и готов в любую минуту расчувствоваться. Я жалею себя, потому что одинок, и завидую людям в теплых домах. В глубине души я низкий и подлый. Почему я не благодарю судьбу за независимость, за возможность идти туда, куда глаза глядят? Почему забываю о своих идеалах и гордости?»

Рассуждения о свободе согрели Мусаси, его дыхание разгорячилось, тепло струилось в пальцах ног.

«Странник без идеалов, без чувства благодарности за собственную свободу — жалкий нищий! Разница между нищим и великим Сайге сокрыта в глубине их сердец».

Мусаси вдруг заметил, что идет по белому битому льду. Он вышел к реке Камо, промерзшей у берегов. Заря на востоке еще не занималась, небо и река казались черными. Мусаси остановился. Он пришел сюда по ночному городу от горы Ёсида, но теперь ноги отказывались повиноваться ему. Сложив в кучу под дамбой ветки, кору, все, что могло гореть, он достал огниво. Немалый труд и упорство требовались для того, чтобы загорелся первый язычок пламени. Сначала занялись сухие листья, потом тонкие веточки, и наконец заплясали языки пламени. Раздуваемые ветром, они готовы были опалить сидевшего рядом человека.

Мусаси достал рисовые колобки-моти, полученные от тетки, и один за другим поджарил их на огне. Запах подрумяненных колобков унес Мусаси в детство, на новогодние праздники. Колобки были пресные, без начинки. Мусаси жевал их, наслаждаясь вкусом белого риса. «И у меня праздник!» — бодро подумал он. Согревшись и поев, Мусаси повеселел.

«Хороший Новый год. Небеса даруют каждому праздник, посылая даже мне, страннику, рисовые колобки. Я могу поднять чарку вместе с рекой Камо, а тридцать шесть вершин Хигасиямы служат мне праздничным украшением. Нужно искупаться и чистым встретить первые лучи солнца».

Раздевшись, Мусаси зашел в воду и долго плескался, как громадная птица.

Он стоял на берегу, яростно растираясь, когда первые лучи солнца, пробившись сквозь облака, ласково коснулись его спины. Он оглянулся на костер и на дамбе увидел еще одного странника, приведенного сюда судьбой, — Осуги.

— Вот он! Наглец! — завопила старуха, заметив Мусаси. Она была вне себя от нахлынувших на нее радости и страха. Горло пересохло, тело дрожало. Осуги опустилась на землю под невысокой сосной. — Сбылось! — ликовала она. — Наконец я добралась до него! Дух Гона привел меня сюда.

В мешочке, привязанном к оби, Осуги носила кусочек кости и прядь волос дядюшки Гона. Она каждый день беседовала с покойным. «Гон, — говорила Осуги, — ты ушел, но я не чувствую одиночества. Ты был рядом, когда я поклялась не возвращаться в деревню, пока не накажу Мусаси и Оцу. Ты и сейчас со мной. Ты умер, но твой дух сопровождает меня. Мы навеки останемся вместе. Внимательно следи за мной сквозь могильную траву. Мусаси не уйдет от возмездия!»

Со дня смерти Гона прошла неделя, но Осуги решила не расставаться с братом, пока сама не обратится в пепел. Она с удвоенным упорством продолжала поиски Мусаси. Ее ярость и злоба заставляли вспоминать об ужасной Кисимодзин, которая кормила свое многочисленное потомство чужими детьми, пока Будда не обратил ее в истинную веру.

Ходившие по городу слухи о предстоящем поединке Мусаси и Ёсиоки Сэйдзюро навели Осуги на след. Вчера она оказалась в толпе зевак, наблюдавших, как на Большом мосту на улице Годзё водружали щит с объявлением о предстоящем поединке. Какое волнение она пережила в тот миг! Перечитывая объявление, Осуги повторяла: «Наконец Мусаси попал в капкан собственного честолюбия. Он у них попляшет! Ёсиока прикончит его. А как же я посмотрю в глаза односельчанам, если его убьют? Надо опередить Ёсиоку, снести с Мусаси голову, чтобы потом показать его мерзкую личину всей деревне».

Осуги вознесла молитву синтоистским и буддийским божествам, своим предкам, прося у них помощи.

Переполненная злобой и ядом, Осуги ни с чем ушла из дома Мацуо. Возвращаясь в гостиницу вдоль берега Камо, она заметила костер. Решив, что огонь развел какой-то бродяга, Осуги невольно остановилась на дамбе. Увидев мускулистого голого человека, выходившего из воды, она мгновенно узнала Мусаси.

Стоило бы сразу напасть на Мусаси и покончить с ним, ведь он был голый и безоружный, но даже черствое сердце Осуги не позволило такого поступка.

Осуги, сложив руки, произнесла благодарственную молитву, словно голова Мусаси уже лежала в ее дорожном мешке. «Как я рада! С помощью всех богов я нашла Мусаси. Вот он! Это не случайность. Моя непреклонная вера вознаграждена — враг в моих руках». Осуги склонилась в глубоком поклоне. Она не сомневалась, что теперь без суеты исполнит свой обет.

В свете зари прибрежные камни, казалось, всплывали из земли. Мусаси надел кимоно, завязал пояс, затянул перевязь с мечом. Оцу стившись на колени, он замер в глубоком поклоне перед богами неба и земли.

Сердце Осуги затрепетало: «Сейчас!»

В этот момент Мусаси упруго поднялся и быстро зашагал вдоль берега, легко перескакивая через лужи. Опасаясь раньше времени обнаружить себя, Осуги последовала за ним вдоль дамбы.

Из утреннего тумана начали проступать белые очертания городских крыш и мостов, но звезды еще не погасли на бледнеющем небе, а подножие горы Хигасияма было окутано тьмой. Мусаси, нырнув под деревянный мост на улице Сандзё, появился с другой стороны на гребне дамбы и пошел вперед размашистым шагом. Осуги с трудом сдержалась, чтобы не окликнуть его.

Мусаси знал, что Осуги идет следом. Он понимал, что стоит ему обернуться, как она бросится на него, вынудив отражать ее наскоки, но так, чтобы не причинить ей вреда. Мусаси не мог доставить такого удовольствия Осуги. «Страшный противник!» — думал он. Будь он прежним Такэдзо, так не задумываясь отлупил бы старуху, чтобы она плевалась кровью, но Мусаси и помыслить о таком не мог.

Мусаси имел больше оснований ненавидеть Осуги, но он хотел доказать ей, что злоба ее порождена недоразумением. Он был уверен, что стоит ей все растолковать, как она перестанет считать его заклятым врагом. Ненависть Осуги была столь неистовой, что тысячи объяснений Мусаси не вразумят ее. Она бы поверила, преодолев упрямство, одному Матахати. Если ее сын подробно расскажет о событиях накануне и после битвы при Сэкигахаре, с Мусаси будет снято клеймо врага дома Хонъидэн и похитителя невесты Матахати.

Мусаси приближался к мосту в том районе Киото, который считался самым богатым в конце двенадцатого века, когда клан Тайры был в расцвете славы. Квартал этот оставался самым густонаселенным и после разрушительных усобиц пятнадцатого столетия. Лучи солнца коснулись фасадов домов, деревьев в садах, дорожки которых тщательно подмели накануне вечером. В этот ранний час дома были погружены в сон.

Осуги шла буквально по пятам своего врага, отпечатанным в грязи. Она ненавидела даже землю, по которой ступал Мусаси.

Расстояние между ними сокращалось.

— Мусаси! — окликнула старуха. Сжав кулаки и опустив голову, она бросилась на противника. — Злой дьявол! — крикнула старуха. — Оглох, что ли?

Мусаси не оборачивался.

Осуги была совсем рядом. Шаги ее звучали по-мужски твердо и решительно из-за ее бесстрашия и презрения к смерти. Мусаси не оглядываясь лихорадочно обдумывал затруднительное положение.

Осуги, забежав вперед, скомандовала:

- Стой!

Ее острые плечи, исхудавшее тело дрожали. Она не двигалась, переводя дыхание и набирая во рту слюну.

Мусаси покорился судьбе.

— О, это вы, вдова Хонъидэн! Какими судьбами? — спросил он беззаботно.

— Наглый пес! Что я здесь делаю! Тебя надо спросить. В прошлый раз ты удрал с горы Саннэн, но сегодня я не уйду без твоей головы!

Мусаси подумал о бойцовом петухе, глядя на вытянутую морщинистую шею старухи. Ее пронзительный голос, звучавший для Мусаси страшнее боевого клича, казалось, выталкивал изо рта Осуги и без того торчащие вперед зубы.

Страх Мусаси перед Осуги уходил корнями в детство, когда она заставала его и Матахати за шалостями в шелковичной роще или на кухне в доме Хонъидэн. Им было лет девять, самый озорной возраст, и Мусаси до сих пор слово в слово помнит ругань Осуги. Он в ужасе убегал, а живот его сводило от страха. Мусаси и теперь вздрагивал от этих воспоминаний. В детстве Осуги казалась ему злобной и коварной ведьмой. Мусаси не мог простить ей и предательства, когда он возвратился в деревню после битвы при Сэкигахаре. Как ни странно, Мусаси свыкся с мыслью, что ему никогда не одолеть старуху. Со временем его неприязнь к Осуги притупилась.

Иное дело Осуги. Она считала Такэдзо дерзким и упрямым сорванцом, которого она знала с пеленок, с мокрым носом, болячками на голове, непомерно длинными руками и ногами. Нельзя сказать, что она не осознавала происшедшие с тех пор перемены. Осуги знала, что она постарела, а Мусаси стал взрослым человеком. Верх брала ее привычка видеть в нем зловредного бездельника. Месть — единственный ответ на тот позор, который негодный мальчишка навлек на их семейство. Осуги жаждала не только восстановить честь дома в глазах деревни, но и увидеть Мусаси в могиле, прежде чем сойти в нее самой.

— Не трать слова понапрасну, — проскрипела старуха. — Отдай мне сам свою голову или попробуешь моего меча. Ты готов, Мусаси? — Она провела рукой по губам, плюнула на левую ладонь и ухватилась за ножны.

Есть поговорка о богомоле, который нападает на императорскую карету. Поговорка как нельзя лучше подходила к хищной Осуги с ее костлявыми конечностями. Посмотришь — вылитый богомол: и глаза, и затвердевшая кожа, и несообразные движения. Мусаси с могучими плечами и грудью стоял как неприступная железная карета, ожидая нечаянного противника, словно бы играя в войну с ребенком.

Положение принимало комический оборот, но Мусаси не смеялся, потому что ему стало жалко Осуги.

— Подождите, почтеннейшая! — проговорил он, осторожно, но твердо удерживая ее за локоть.

— Ты что? — вскрикнула Осуги. Ее слабые руки тряслись, зубы выбивали дробь. — Трус! — заикаясь, продолжала она. — Хочешь меня отговорить? Учти, я встречала Новый год уже сорок раз, когда ты только появился на свет. Тебе не провести меня. Прими наказание!

Кожа Осуги была цвета красной глины, голос срывался от напряжения.

Старательно кивая в знак согласия, Мусаси ответил:

— Я все понимаю и разделяю ваши чувства. В вас горит боевой дух семейства Хонъидэн. В ваших жилах течет кровь первых Хонъидэнов, которые отважно сражались под началом Симмэна Мунэцуры.

— Пусти меня, ты!.. Мне ни к чему лесть мальчишки, годящегося мне во внуки.

— Успокойтесь! В вашем возрасте не следует волноваться. Я хочу все объяснить вам.

— Последнее слово перед смертью?

— Нет, объяснение.

— Не нуждаюсь в них! — заявила Осуги, гордо выпрямившись.

— В таком случае придется забрать у вас меч. До той поры, пока не явится Матахати и не расскажет все.

— Матахати?

— Да. Прошлой весной я послал ему письмо.

— Письмо?

— Я назначил ему встречу в новогоднее утро.

— Ложь! — взвизгнула Осуги, тряся головой. — Стыдись, Мусаси! Разве ты не сын Мунисая? Не он ли учил тебя достойно встречать смерть, когда приходит ее час? Хватит играть словами. Вся моя жизнь в этом мече, на моей стороне все боги. Прими удар стойко, если у тебя хватит духу.

Осуги, освободив руку, с криком «Будь благословен Будда!» выхватила меч из ножен. Сжав эфес обеими руками, старуха сделала выпад, целясь в грудь Мусаси. Он увернулся.

— Пожалуйста, почтеннейшая, успокойтесь!

Мусаси из-за спины Осуги легонько похлопал ее по плечу. Та с воплем развернулась к нему лицом. Призывая богиню Каннон на помощь, Осуги приготовилась к новой атаке.

— Хвала Каннон! Хвала Каннон! — воскликнула Осуги, бросаясь вперед.

Мусаси сделал шаг в сторону и перехватил руку старухи.

— Совсем обессилете, если не остановитесь. Давайте дойдем до моста.

Обернувшись, старуха оскалила зубы и яростно плюнула в Мусаси. Мусаси отпустил руку Осуги и стал вытирать левый глаз. Он горел, словно в него попала искра. Мусаси посмотрел на руку, которой тер глаз, но крови на ней не увидел. Глаз не открывался.

Воспользовавшись его замешательством, Осуги неистово бросилась в атаку, не переставая взывать к Каннон. Она трижды кидалась на врага. В третий раз Мусаси слегка подался в сторону, не сходя с места, и меч рассек рукав и задел предплечье. Лоскут ткани упал на землю. На белой подкладке рукава Осуги увидела кровь.

— Ранен! — с восторгом закричала Осуги, размахивая мечом. Ее обуяла гордость, будто одним ударом она свалила могучее дерево. То обстоятельство, что Мусаси совсем не сопротивлялся, не омрачало ее ликования. Она выкрикивала имя богини милосердия Каннон, покровительницы храма Киёмидзу.

Осуги в упоении кружила вокруг Мусаси, налетая на него то спереди, то сзади. Мусаси уклонялся от ударов. Его беспокоил глаз и царапина на предплечье. Он ждал удара меча, но вовремя не уклонился. Никто прежде не превосходил его в ловкости и ни разу не задел его в поединках. Он не принимал всерьез Осуги с мечом, поэтому даже не думал, кто победит. Пренебрежение силой старухи обернулось ранением.

«Искусство Войны» гласит, что раненый, пусть даже легко, проиграл в бою. Несокрушимая воля старухи и ее меч проучили Мусаси, показав его несовершенство.

«Я допустил ошибку», — подумал он. Раздосадованный неосмотрительностью, Мусаси увернулся от меча и, оказавшись позади Осуги, шлепнул ее по спине. Старуха растянулась на земле, меч вылетел из рук. Одной рукой Мусаси подобрал меч, второй подхватил Осуги.

— Отпусти! — кричала Осуги, размахивая руками. — Где же вы, боги? Я его ранила! Что мне делать? Мусаси, не позорь меня. Отсеки мне голову, убей меня!

Мусаси, сжав зубы, нес под мышкой извивающуюся старуху.

— Боевое счастье отвернулось от меля. Это судьба! Я не боюсь тебя. Да будет так, как угодно богам. Матахати, узнав, как умер дядюшка Гон и как погибла я, отомстит за нас обоих. Наша гибель откроет ему глаза. Убей меня, Мусаси, убей! Куда ты идешь? Хочешь выставить меня на посмешище, а потом убить? Нет! Руби мою голову немедленно!

Мусаси молчал. Дойдя до моста, он спохватился, что у него нет плана действий. Его вдруг осенило. Он спустился к реке, подошел и осторожно посадил старуху в одну из лодок, привязанных у причала.

— Наберитесь терпения и подождите, пока не придет Матахати. Осталось недолго.

— Ты что затеял? — кричала Осуги, отталкивая Мусаси вместе с наваленными в лодке тростниковыми циновками. — При чем тут Матахати? Ему нечего здесь делать. Знаю, чего ты хочешь. Не просто убить, но и унизить меня.

— Думайте, что вам угодно. Скоро узнаете правду.

— Убей меня!

— Ха-ха-ха!

— Чему радуешься? Рубани по старой шее, тебе это пустяк! Мусаси привязал Осуги к корме, вложил ее меч в ножны и аккуратно положил их рядом со старухой.

Осуги кричала вслед уходящему Мусаси:

— Ты не понимаешь «Бусидо»! Вернись, дам тебе урок!

— Потом! — буркнул Мусаси.

Он поднимался на дамбу, но старуха так буйствовала, что ему пришлось вернуться и навалить на нее тростниковых циновок.

Солнце огненным шаром поднялось над горой Хигасияма. Мусаси завороженно смотрел на него, чувствуя, как солнечные лучи проникают в глубь его души. Мусаси глубоко задумался. Новогоднее утро — единственное в году, когда божественный свет молодого солнца испепеляет и рассеивает ничтожную гордыню человека, порождаемую мелочными надеждами и помыслами. Радость жизни наполнила Мусаси.

— Я все еще молод! — восторженно крикнул он, обращаясь к светилу.

 

БОЛЬШОЙ МОСТ НА УЛИЦЕ ГОДЗЁ

 

«Поле около храма Рэндайдзи... девятый день первого месяца...»

От извещения сердце Мусаси учащенно забилось, но его внимание отвлекла острая боль в левом глазу. Проведя ладонью по веку, он вдруг заметил крошечную иглу на вороте кимоно. Осмотрев себя, он нашел еще пять иголочек, застрявших в ткани и блестевших, как кристаллики льда на утреннем солнце.

«Интересно!» — пробормотал Мусаси, вытаскивая одну иголочку и внимательно разглядывая ее. Иголочка походила на швейную, но была без ушка для нитки и не круглой, а треугольной. «Старая ведьма! — прошептал Мусаси, с содроганием оглядываясь на лодку. — Я слышал про стреляющие иголки, но не мог предположить, что старуха воспользуется ими. Я был на волосок от серьезной неприятности».

С присущей ему аккуратностью Мусаси выбрал все иголки и воткнул их в воротник кимоно, чтобы на досуге внимательно их изучить. Мусаси знал о противоречивом отношении военных к этому виду оружия. Одни считали его действенным средством устрашения, если выдувать иглы в лицо противника, другие воспринимали иголки с насмешкой.

Сторонники игл утверждали, что древняя техника их применения родилась из игры швей и ткачих, приехавших в Японию из Китая в седьмом веке. Иголки не относились к самостоятельному наступательному оружию, но применялись как отвлекающий маневр до эпохи сёгуната Асикаги. Другие, отрицая существование древней техники, все же признавали, что в давние времена существовала игра в стреляющие иглы. Полагая, что подобной игрой могли развлекаться женщины, они отвергали возможность усовершенствования «стреляющих иголок» до уровня боевого оружия. Сторонники этого мнения указывали, что слюна во рту человека смягчает жар и холод, разбавляет вкус кислого и соленого, но не может уменьшить боль от иголок, когда их держат за щеками. Им возражали, что можно овладеть умением безболезненно держать иголки во рту, метко выплевывая их противнику в глаза.

По мнению скептиков иголки наносят незначительный вред, даже при сильном и точном выбросе. В лучшем случае иголки опасны лишь для глаз, но попасть в них трудно. Метиться надо непременно в зрачок, иначе толкуют иголки не будет.

Мусаси слышал немало подобных споров и был, скорее, на стороне скептиков. Убедившись на себе в поспешности выводов об иголках, он в который раз задумался о непредсказуемых последствиях неточных сведений.

Осуги не попала в зрачок, но глаз Мусаси слезился. Он отыскивал среди вещей какую-нибудь тряпицу, чтобы вытереть глаз, и вдруг услышал за спиной треск разрываемой ткани. Оглянувшись, он увидел девушку, которая отрывала кусок рукава от нижнего кимоно красного цвета.

Это была Акэми. Голова ее не была убрана в новогоднюю прическу, кимоно измято. На босых ногах были сандалии. Мусаси не мог вспомнить ее, хотя лицо девушки казалось знакомым.

— Это я, Такэдзо... вернее Мусаси, — произнесла неуверенно девушка, протягивая ему лоскут. — Что-то попало в глаз? Не три, иначе еще хуже станет. Промокни слезы.

Мусаси молча взял лоскут и прижал его к глазу. Вторым он уставился на девушку.

— Помнишь меня? — с надеждой в голосе спросила Акэми. — Неужели забыл?

Лицо Мусаси оставалось бесстрастным.

— Вспомни, пожалуйста!

Молчание Мусаси стало последней каплей, переполнившей чашу страданий Акэми. Поверженная несправедливостью и жестокостью, она стремилась к Мусаси, уповая на него, как на последнюю надежду. Сейчас Акэми поняла, что призрачный лучик света порожден ее фантазией. Комок подступил к горлу Акэми, она всхлипнула. Она закрылась рукавом, пытаясь сдержать рыдания, но плечи ее вздрагивали. Горько плачущая Акэми пробудила в памяти Мусаси образ невинной девочки с колокольчиком на оби, которую он знал в те далекие дни, когда жил в Ибуки. Мусаси обнял ее за хрупкие плечики.

— Акэми! Конечно, я помню тебя. Как ты здесь очутилась? Никогда бы не подумал, что повстречаю тебя здесь. Вы уехали из Ибуки? Как поживает твоя мать?

Вопросы Мусаси шипами вонзались в Акэми, особенно больно ранило имя матери, Око. Естественно, что Мусаси поинтересовался старым другом.

— Матахати по-прежнему с вами? Он должен прийти сюда сегодня утром. Не видела его?

Каждое слово убивало Акэми. Плача на груди Мусаси, она отрицательно покачала головой.

— Разве Матахати не придет? Что с ним? Как я узнаю, если ты только рыдаешь?

— Он не... не придет. Он не... не получил письма.

Акэми уткнулась в грудь Мусаси, содрогаясь от плача. Она хотела рассказать ему так много, но все смешалось в ее горячечном мозгу. Как рассказать, какую ужасную судьбу уготовила ей мать? Как описать страшные дни, пережитые в Сумиёси и во время бегства в Киото?

Лучи новогоднего солнца заливали мост. Движение на мосту оживилось. Девушки в ярких кимоно, спешащие в храм Киёмидзу совершить новогодний обряд, мужчины в торжественных одеждах, приступившие к исполнению обязательных новогодних визитов. В толпе мелькнула лохматая голова Дзётаро, который и летом и зимой походил на водяного-каппу. Он заметил Мусаси и Акэми с середины моста.

«Что это? — изумился он. — А я думал, что он с Оцу. Какая-то незнакомая девица!»

Дзётаро скорчил недоуменную гримасу.

http://ki-moscow.narod.ru

Сцена потрясла его. Ладно уж, если бы никто не видел, но они стояли в обнимку на самой оживленной улице! Обниматься на людях! Позор! Дзётаро никогда бы не поверил, что взрослые способны на такое. А тут его почитаемый сэнсэй! Сердце Дзётаро учащенно билось. Он испытывал горечь с привкусом ревности. Он настолько рассердился, что готов был запустить камнем в бесстыдную парочку. «Я где-то ее видел! — подумал Дзётаро. — Ага! Я передавал ей письмо Мусаси, адресованное Матахати. Она девушка из чайной, что же от нее ожидать? Откуда они знают друг друга? Надо немедленно сообщить Оцу».

Дзётаро огляделся по сторонам, заглянул через перила вниз, но Оцу нигде не было.

Накануне вечером, готовясь ко встрече с Мусаси, Оцу вымыла волосы и полночи укладывала их в сложную модную прическу. Она надела кимоно, подаренное ей в доме Карасумару, и еще до света ушла молиться в храмы Гион и Киёмидзу, прежде чем отправиться на улицу Годзё. Дзётаро собрался было с ней, но Оцу не разрешила, объяснив, что сегодня день особенный и он ей помешает.

— Оставайся в гостинице, — сказала Оцу. — Сначала я одна поговорю с Мусаси. Приходи на мост, когда рассветет, но не спеши. Не беспокойся, мы с Мусаси дождемся тебя.

Дзётаро разволновался. Он был достаточно взрослым, чтобы понять чувства Оцу, и уже начинал догадываться об отношениях между мужчинами и женщинами. Возня в сене с Котя на постоялом дворе в Коягю разбудила в Дзётаро неведомое ему прежде чувство. Он тем не менее недоумевал, почему Оцу, взрослая женщина, постоянно тоскует, проливая слезы по мужчине.

Оцу он так и не нашел. Мусаси и Акэми отошли в конец моста, чтобы не бросаться в глаза. Мусаси, привалившись к перилам, стоял со скрещенными на груди руками. Акэми смотрела на воду. Они не заметили Дзётаро, прошедшего мимо по другой стороне моста.

«Где она запропастилась? Сколько можно молиться богине Каннон?» — ворчал Дзётаро. Привстав на цыпочки, он вглядывался в толпу на улице.

Шагах в десяти от Дзётаро росло несколько ив. Белые цапли всегда прилетали сюда поохотиться за рыбой, но сегодня птиц не было. Молодой человек с невыбритыми волосами надо лбом стоял, опершись на низкую и вытянутую ветку, похожую на спящего дракона.

Акэми торопливо что-то говорила Мусаси, он кивал ей в ответ. Акэми решила пренебречь гордостью и начистоту открыться Мусаси в надежде на то, что он не оставит ее. Слышал ли Мусаси ее? Он кивал в такт ее словам, но не походил на мужчину, внимающего милой болтовне возлюбленной. Глаза его блистали холодным огнем, выдавая сосредоточенность на чем-то далеком от происходящего на мосту. Акэми не замечала его состояния. Погруженная в страдания, она говорила словно помимо своей воли.

— Я рассказала все, без утайки, — вздохнула Акэми. Придвинувшись к Мусаси, она мечтательно произнесла: — После Сэкигахары минуло почти пять лет. Я переменилась и душой и телом.— По щекам Акэми покатились слезы. — Нет! Я не изменилась. Чувство к тебе прежнее. Не сомневаюсь. Слышишь, Мусаси? Понимаешь меня?

- Хм...

— Пожалуйста, пойми! Я все рассказала. Я уже не тот полевой цветок, каким была, когда мы встретились у подножия горы Ибуки. Теперь я просто поруганная женщина. Как по-твоему, целомудрие — это свойство души или тела? Не порочна ли девственница, обуреваемая похотью? Сердце мое осталось чистым, хотя один человек — не хочу называть его имя — обесчестил меня.

- Хм...

— Я безразлична тебе? Я ничего не скрываю от того, кого люблю. Увидев тебя, я засомневалась, открыть тебе правду или нет. Долгих размышлений не было, я не могу тебя обманывать. Пожалуйста, пойми! Почему ты молчишь? Скажи, что прощаешь меня. Или я заслуживаю твоего презрения?

- Хм... А...

— Я безумею, вспоминая о случившемся со мной. Акэми прижалась лбом к перилам моста.

— Стыдно выпрашивать у тебя любовь. Я не имею права на нее. Но... я по-прежнему чиста душой. Я берегла свою первую и единственную любовь, как жемчужину. Я сохранила это сокровище и сохраню его, что бы ни послала мне судьба в этой жизни.

Дрожь пробежала по спине рыдающей Акэми. Слезы капали в реку, которая текла, сверкая в лучах новогоднего солнца, навстречу вечно недостижимой надежде, такой же, как и мечты Акэми.

— Хм-м...

Мусаси отвечал на горькие признания Акэми хмыканьем и кивками, но глаза его пристально сосредоточились на чем-то ином. Отец Мусаси как-то заметил: «Ты не похож на меня. У меня глаза черные, а у тебя темно-карие. Говорят, у твоего двоюродного деда Хираты Сёгэна были пронзительные карие глаза. Верно, ты в него удался».

В косых лучах восходящего солнца глаза Мусаси светились, как прозрачный черный янтарь.

«Это он», — думал Сасаки Кодзиро, который давно наблюдал за Акэми, опершись о ветку ивы, похожую на спящего дракона. Кодзиро много слышал о Мусаси, но сейчас увидел его впервые.

«Кто это?» — гадал Мусаси, глядя на молодого человека под ивой.

Взгляды их встретились, и оба ощупывали друг друга глазами, пытаясь оценить волевые качества. Правило «Искусства Войны» гласит, что боевую мощь противника надо уметь определить по кончику меча. Этим и занимались Мусаси и Кодзиро. Как борцы перед схваткой, они приглядывались друг к другу. Каждый имел основания чувствовать недоверие.

«Что-то не нравится мне эта история», — подумал Кодзиро, нахмурившись. Он заботился об Акэми с той поры, как вынес ее из заброшенного храма в долине Комацу, и теперь сцена объяснения с Мусаси выводила его из себя.

«Пожалуй, он охотник до невинных девушек. А она? Не сказала, куда идет, и теперь средь бела дня рыдает на плече у мужчины».

Кодзиро оказался свидетелем их встречи, потому что выследил Акэми.

Мусаси уловил враждебность во взгляде Кодзиро. Он понимал, что начался невидимый поединок с волей противника, неизбежный при встрече постигающих воинские искусства. Кодзиро, несомненно, прочитал вызов во взгляде Мусаси.

«Кто это? — вновь подумал Мусаси. — Видно, что боец. Почему Столько вражды в его взгляде? Надо присмотреть за ним на всякий случай!»

Взаимное напряжение воли исходило из самой глубины их сердец. Казалось, что глаза Мусаси и Кодзиро мечут искры. На первый взгляд Мусаси выглядел года на два моложе Кодзиро, но при внимательном рассмотрении Кодзиро оказывался помоложе. Общим было то, что оба находились в том возрасте, когда молодые люди самоуверенно считают себя знатоками в политике, в обществе, в «Искусстве Войны» и во всем на свете. Злой пес скалит зубы, завидев такую же кусачую собаку. Мусаси и Кодзиро на расстоянии почуяли друг в друге опасного соперника.

Первым отвел глаза Кодзиро, издав при этом глухой рык. Всем видом он пытался подчеркнуть презрение к противнику, но Мусаси не сомневался в победе собственной воли. Он обрадовался, потому что противник, не выдержав его взгляда, отступил под натиском его воли.

— Акэми! — произнес Мусаси, положив ладонь на ее плечо. Акэми не отвечала. Она по-прежнему стояла, прижавшись лбом к перилам моста.

— Что за человек вон там? Он тебя знает? Молодой человек, похожий на ученика военного дела. Ты знакома с ним?

Акэми молчала. Она только сейчас заметила Кодзиро и не могла скрыть замешательства.

— Ты говоришь о том рослом юноше?

— Да. Кто он?

— Он... Кто же он?.. Я толком не знаю.

— Ты прежде встречала его?

- О да!

— Воображает себя великим воякой, таская длинный меч и вызывающе одеваясь. Откуда ты его знаешь?

— На днях меня укусила собака, — быстро ответила Акэми, — сильно шла кровь, и я пошла к лекарю как раз в то место, где жил этот молодой человек. Он стал заботиться обо мне.

— Другими словами, вы живете вместе?

— Получилось так, что мы живем под одной крышей, но это ничего не значит. Между нами ничего нет. — Последние слова с трудом дались Акэми.

— В таком случае ты едва ли знаешь много о нем. Как его хотя бы зовут?

— Сасаки Кодзиро. Еще его называют Ганрю.

— Ганрю?

Мусаси слышал это имя. Оно не гремело по всей стране, но было известно в нескольких провинциях среди профессионалов. Кодзиро оказался моложе, чем предполагал Мусаси.

Мусаси еще раз взглянул на Кодзиро, и странное дело — на щеках юноши появились ямочки. Мусаси улыбнулся в ответ. Молчаливый диалог, однако, не был наполнен миролюбием и приязнью, как улыбки Будды и его ученика Ананды, когда их пальцы мяли цветы. В улыбке Кодзиро таился вызов, боевой задор и ирония.

Ответной улыбкой Мусаси принял вызов, но и выразил страстное желание сразиться.

Акэми, оказавшись между решительными бойцами, собралась разрыдаться с новой силой, но Мусаси ее остановил:

— Тебе стоит пойти с этим человеком. Скоро увидимся. Не беспокойся.

— Ты правда навестишь меня?

— Конечно!

— Запомни, гостиница «Дзудзуя», напротив монастыря на улице Рокудзё.

— Хорошо.

Тон Мусаси не устроил Акэми. Она схватила его руку и страстно сжала ее, прикрыв рукавом кимоно.

— Не обманываешь? Обещаешь?

Мусаси не успел ответить, как раздался громкий хохот.

— Ха-ха-ха! О, ха-ха-ха! Кодзиро уходил, давясь от смеха.

Дзётаро, с отвращением наблюдавший за сценой с другого конца моста, подумал: «Смешнее не придумать!»

Заблудший учитель, Оцу, весь мир ему опостылел.

«Где она?» — досадовал Дзётаро, уходя в город. Он едва спустился с моста, как заметил Оцу, которая пряталась за воловьей упряжкой, стоявшей у ближайшего перекрестка.

— Вот ты где! — завопил Дзётаро, от изумления чуть не уткнувшийся носом в воловью морду.

Оцу против обыкновения слегка подкрасила губы. Она не умела пользоваться белилами и прочими косметическими премудростями, но благоухала духами, кимоно было радостного весеннего цвета — бело-зеленый рисунок, вышитый по малиновому полю. Дзётаро обхватил ее за спину, не заботясь о том, что испортит ей прическу и смажет белила на шее.

— Ты зачем прячешься? Я заждался тебя! Пошли скорей! Оцу не отвечала.

— Скорее! — крикнул Дзётаро, тряся ее за плечи. — Мусаси здесь, на мосту. Отсюда видно. Я сам разозлился на него, но мы должны с ним встретиться, иначе он уйдет.

Дзётаро тянул Оцу за руку, пытаясь поднять ее. Рукав кимоно был мокрым от слез.

— Ты плачешь?

— Спрячься за повозку, прошу тебя!

— Почему?

— Прячься и не спрашивай.

— Но ведь... — Дзётаро не скрывал досаду. — В женщинах есть ненавистное мне. Их поведение совершенно бессмысленно. Ты твердила, что хочешь увидеть Мусаси, и пролила море слез из-за него. Сейчас, когда он в двух шагах, ты прячешься. Даже меня заставляешь таиться. Чем не забава! Ха! Даже не смешно!

Слова жгли, как удары хлыста. Подняв на мальчика опухшие от слез глаза, Оцу промолвила:

— Пожалуйста, не говори так. Умоляю! Не будь и ты жесток со мной.

— Жесток? Что же я такого сделал?

— Прошу, помолчи. Пригнись, чтобы тебя не увидели.

— Не могу. Везде навоз. Кстати, слышала поговорку: над плачущим в Новый год смеются даже вороны.

— Какая разница. Я просто...

— Давай я буду смеяться. Как тот самурай у ивы. Хохотать над тобой. Первый повод для смеха в Новом году. Согласна?

— Да. Смейся сколько угодно!

— Не могу, — произнес Дзётаро, вытирая нос. — Готов спорить, что знаю причину твоих слез. Ты ревнуешь Мусаси к той женщине.

— Это... ты ошибаешься!

— Именно так. Я знаю. Они меня самого разозлили. Ты должна поговорить с Мусаси. Надо же выяснить, в чем дело.

Оцу не хотела выходить из укрытия, но Дзётаро настойчиво тянул ее, и ей пришлось уступить.

— Мне больно! — закричала она. — Не вредничай! Тебе не понять, каково мне сейчас.

— Знаю. Вне себя от ревности.

— Это не просто ревность.

— Хватит слов. Пошли!

Оцу и Дзётаро вышли из-за повозки. Оцу упиралась, Дзётаро тянул ее за собой.

— Смотри! — воскликнул он. — Акэми уже нет.

— Акэми? О ком ты?

— Девушка, с которой разговаривал Мусаси... Ой, Мусаси уходит! Если мы его не перехватим, он исчезнет!

Дзётаро, выпустив руку Оцу, помчался к мосту.

— Подожди! — крикнула Оцу, торопливо оглядываясь, чтобы удостовериться в отсутствии Акэми. Она почувствовала огромное облегчение, не увидев соперницу. Морщинка между бровями исчезла. Оцу, нырнув за повозку, вытерла глаза, пригладила волосы и расправила кимоно.

— Не копайся, Оцу! — нетерпеливо окликнул Дзётаро. — Мусаси спустился к реке. Не время наводить красоту!

— Где он?

— На берегу! Странно, почему он туда направился?

Они добежали до конца моста. Дзётаро, непрестанно извиняясь, бойко растолкал толпу и пробился к перилам.

Мусаси стоял перед лодкой, в которой дергалась Осуги, пытавшаяся освободиться от веревок.

— Прошу прощения, почтеннейшая, — произнес он. — Матахати, как выяснилось, не придет. Я не теряю надежды вскоре увидеть его и заставить действовать посмелее. И вы должны найти его и забрать с собой- в деревню. Пусть живет с вами, как положено почтенному сыну. Это верный способ засвидетельствовать уважение к предкам, гораздо лучший, чем подношение им моей головы.

Мусаси, сунув руку под камышовые циновки, наваленные на Осуги, кинжалом перерезал веревки.

— Ты слишком красноречив, Мусаси. Я не нуждаюсь в твоих советах. Пошевели дурными мозгами и реши, кому быть убитым — тебе или мне.

Старуха выбралась из-под горы циновок. Синие вены выступили на ее лбу. Мусаси был уже на середине реки, с легкостью трясогузки перепрыгивая от мели к мели, от камня к камню. В считанные секунды он добрался до другого берега и поднялся на дамбу.

— Смотри, Оцу! Вот он! — крикнул Дзётаро, кубарем скатываясь к берегу. Оцу поспешила следом.

Ни на воде, ни на суше для проворного Дзётаро не существовало преград. Оцу, облаченная в дорогое кимоно, застыла как вкопанная у кромки воды. Она громко окликала Мусаси.

— Оцу! — услышала она вдруг свое имя.

Оцу оглянулась и увидела Осуги. Оцу вскрикнула, невольно закрывшись на мгновение рукавом, и побежала. Старуха, тряся седыми космами, бросилась следом.

— Стой, Оцу! Негодница! Надо поговорить! Пронзительные крики Осуги словно вздыбили воды Камо. Старуха уже решила для себя, почему Оцу оказалась здесь. Осуги считала, что Мусаси связал ее, чтобы она не увидела его свидания с Оцу. «Затем, — рассуждала старуха, — Оцу чем-то рассердила Мусаси, и он в гневе ушел. Поэтому Оцу слезно умоляла его вернуться».

«Девчонка неисправима!» — думала Осуги, ненавидя Оцу яростнее, чем Мусаси. Она по-прежнему считала Оцу своей невесткой, не думая о том, что официального бракосочетания не было. Достаточно обещания, данного Оцу. Если Оцу возненавидела жениха, значит, и к его матери она питает злобу.

— Подожди! — кричала Осуги, широко раскрывая лягушечий рот. Оказавшись рядом, Дзётаро чуть не оглох от воплей.

— Что вы собираетесь делать, старая ведьма? — крикнул он, схватив старуху за руку.

— Пошел вон! — огрызнулась Осуги, отталкивая мальчишку. Дзётаро впервые видел ее, не знал, почему убегает от нее Оцу, но сразу сообразил, что старуха очень опасна. Сын Аоки Тандзаэмона, единственный ученик Миямото Мусаси, он не мог стерпеть, чтобы какая-то старая карга толкала его костлявым локтем.

— Не смейте толкаться! — завопил Дзётаро.

Догнав старуху, он прыгнул ей на спину. Осуги стряхнула его с себя и, зажав его голову под мышкой, отвесила ему несколько увесистых шлепков.

— Дьяволенок! Я проучу тебя!

Оцу мчалась, ничего не видя перед собой. Голова шла кругом. Она была молода, полна надежд, подолгу не печалилась, как и все в ее возрасте. Для нее каждый новый день был подобен цветку в солнечном саду. Горести и неудачи составляли часть ее жизни, и Оцу старалась побыстрее забывать их. Она считала, что счастье не бывает и безмятежным.

В первый день Нового года ее жизнелюбие подверглось двум ударам. «Почему, — спрашивала себя Оцу, — Осуги объявилась именно в это утро?»

Слезы и гнев не облегчили душу от пережитого потрясения. В голове мелькнула мысль о самоубийстве. Оцу прокляла всех мужчин на свете, как подлых лгунов. Она то сердилась, то приходила в отчаяние, ненавидя мир и презирая себя. Горе ее было так сокрушительно, что она не могла плакать или хладнокровно рассудить о случившемся. Ее душила ревность. Оцу упрекала себя в недостатке гордости и самообладания. Она твердила себе, что необходимо держать себя в руках. Ей, кажется, удалось скрыть порывы под маской сдержанности, как и подобает приличной молодой женщине.

Оцу не выдала себя ни единым движением, пока странная девушка была рядом с Мусаси. Когда Акэми исчезла, Оцу не могла больше сдерживаться. Она жаждала излить Мусаси все свои думы и чувства. Оцу не знала, с чего она начнет разговор с Мусаси, но твердо решила объясниться с ним.

Жизнь полна неожиданностей. Неточность, малейшая ошибка, допущенная под влиянием момента, способна на месяцы и годы предопределить события. Потеряв на мгновение из виду Мусаси, Оцу оказалась лицом к лицу с Осуги.

В прекрасное новогоднее утро в сад грез Оцу заползли змеи.

Ночной кошмар стал явью. Оцу не раз снилась зловещая физиономия Осуги, и теперь грозная личина предстала ей в неумолимой реальности. Пробежав несколько сот метров, Оцу выбилась из сил. Она задыхалась. Оцу остановилась и оглянулась — Осуги рьяно лупила Дзётаро. Дзётаро отчаянно сопротивлялся, дрыгая ногами и молотя кулаками в воздухе, изредка попадая в старуху.

Оцу знала, что Дзётаро вот-вот схватится за деревянный меч. Было ясно, что и старуха без колебаний пустит в дело короткий меч. Осуги была из сильных духом. Над жизнью Дзётаро нависла угроза.

Оцу оказалась в безвыходном положении: надо спасать мальчика, но она не могла заставить себя подойти к Осуги.

Дзётаро вытащил деревянный меч из-за пояса, но освободить голову из тисков старухи он не смог.

— Ублюдок! — ехидно каркала Осуги. — Что брыкаешься? Лягушкой хочешь стать?

Ее физиономия с торчащими по-заячьи зубами сияла злобным торжеством. Волоча Дзётаро за собой, Осуги твердой поступью надвигалась на Оцу.

Старуха воспряла духом, увидев страх во взгляде Оцу. Осуги сообразила, что выбрала неправильную тактику. Столкнись она с Мусаси, ее коварство было бы мгновенно разгадано, но перед ней была Оцу, нежная, наивная девушка, которую легко обмануть, притворившись сердечной и искренней. «Сначала опутаем ее словами, — ухмыляясь, подумала Осуги, — а потом зажарим на ужин».

— Оцу! — наигранно жалобно позвала Осуги. — Почему ты убегаешь? Пускаешься наутек, едва завидев меня? Скрылась от меня в харчевне «Микадзуки». Не пойму тебя. Ты заблуждаешься, у меня и в мыслях нет злобы против тебя.

На лице Оцу появилось сомнение.

— Правда, бабушка? Не обманываешь? — спросил зажатый под мышкой старухи Дзётаро.

— Сущая истина! Оцу совсем меня не понимает и почему-то боится.

— Тогда отпусти меня, и я приведу Оцу.

— Какой скорый! Вдруг ударишь меня мечом и убежишь?

— Разве я трус? Никогда не поступлю так. Хочу разобраться, из-за чего мы деремся.

— Хорошо. Иди и скажи Оцу, что я больше не сержусь на нее. Прежние обиды в прошлом. После смерти дядюшки Гона я странствую одна, нося его прах с собой. Я — одинокая старая женщина, которой негде преклонить голову. Передай, что я по-прежнему считаю ее дочерью, независимо от моего отношения к Мусаси. Я не прошу ее вернуться в деревню и выйти замуж за Матахати. Хочу, чтобы Оцу выслушала и пожалела меня.

— Хватит! А то я забуду, что ты мне наговорила.

— Хорошо, передай то, что запомнил.

Дзётаро побежал к Оцу и повторил ей слова Осуги. Старуха, демонстративно отвернувшись, села на камень и стала наблюдать за стайкой рыбок, резвившихся на мелководье. Придет ли Оцу? Старуха искоса бросила молниеносный взгляд на девушку.

Оцу колебалась, но Дзётаро убедил ее в том, что опасности нет. Она робко двинулась к старухе, которая, широко улыбаясь, торжествовала победу.

— Оцу, девочка моя! — по-матерински ласковым голосом заговорила

Осуги.

— Почтеннейшая госпожа Хонъидэн, — отозвалась Оцу, склоняясь у ее ног. — Простите меня. Пожалуйста, простите. У меня нет слов для оправданий.

— Ничего не говори! Всему виной Матахати, но он по сей день сожалеет, что ты разлюбила его. Признаюсь, я когда-то плохо думала о тебе, но теперь все минуло, утекло, как вода под мостом.

— Значит, вы прощаете мои проступки?

— Как бы тебе сказать? — ответила Осуги менее решительно, подсаживаясь поближе к Оцу.

Машинально ковыряя песок, Оцу вырыла маленькую ямку, в которую мгновенно набралась холодная вода.

— Я прощаю тебя как мать Матахати, но не хочешь ли поговорить с ним? Он сам связался с другой женщиной и, по-моему, не попросит тебя вернуться. Я и сама не позволю ему такой прихоти. Однако...

-Что?

— Может быть, ты повидаешься с ним? Я ему выскажу все без обиняков, выполнив материнский долг. Я успокоюсь, сделав все, что от меня зависело.

— Да-да, — ответила Оцу.

Крошечный краб вылез из песчаной норки и спрятался за камнем. Дзётаро, поймав краба, подошел сзади к Осуги и незаметно посадил его на макушку старухи.

— Думаю, что мне лучше не видеться с Матахати, — продолжала Оцу.

— Я ведь буду рядом. Правильнее будет встретиться и открыто порвать с ним.

— Да, но...

— Договорились. Стараюсь для твоего же блага.

— Если я соглашусь, то как мы найдем Матахати? Вам известно,

где он?

— Уж я-то его вмиг отыщу! Недавно я его видела в Осаке. Мы вместе были в Сумиёси, когда он раскапризничался, по обыкновению устроил скандал и оставил меня. Он всегда раскаивается в таких вспышках. Непременно со дня на день появится в Киоте, чтобы отыскать меня.

Оцу подспудно чувствовала, что Осуги не говорит всей правды, но непоколебимая вера старухи в никчемность сына возымела действие. Оцу согласилась на встречу, главным образом потому, что предложение Осуги показалось ей правильным.

— А если я помогу вам найти Матахати? — спросила Оцу.

— О, доброе дитя! — воскликнула Осуги, сжимая руку Оцу.

— Да, по-моему, вам следует помочь.

— Пойдем ко мне в гостиницу... Ой! Что это?

Старуха вскочила, пошарила по вороту кимоно и поймала краба.

— Откуда он? — с отвращением воскликнула она, швыряя краба на песок.

Дзётаро сдавленно фыркнул, но Осуги провести было не просто.

— Ты безобразничаешь?

— Я ни при чем! — ответил Дзётаро, на всякий случай отбежав подальше к дамбе. — Оцу, ты уходишь в ее гостиницу?

Осуги не дала Оцу открыть рот.

— Да, идет со мной. Я остановилась в гостинице у подножия горы Саннэн. Я всегда там живу, бывая в Киото. Ты нам больше не нужен, ступай своей дорогой.

— Я буду в доме Карасумару. Оцу, приходи, когда закончишь свои дела.

— Подожди, Дзётаро! — забеспокоилась Оцу, не желая отпускать его. Она побежала к дамбе, где стоял мальчик. Осуги поспешила следом, опасаясь, что Оцу передумает идти с ней. Оцу и Дзётаро успели поговорить без свидетелей.

— По-моему, стоит с ней пойти, — сказала Оцу. — Я вернусь в дом Карасумару при первой возможности. Объясни все хозяину и попроси разрешения остаться у них, пока я не закончу свои дела.

— Не волнуйся, я дождусь тебя.

— Пожалуйста, найди Мусаси!

— Опять за свое! Увидишь его, так прячешься, а потом жалеешь. Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Глупо поступила,

Осуги вклинилась между Оцу и мальчиком. Все трое направились к мосту. Старуха исподлобья бросала колючий взгляд на Оцу, которой она не доверяла до конца. Оцу, не имея доказательств грозящей ей опасности, в глубине души чувствовала, что угодила в западню.

Когда они ступили на мост, солнце стояло высоко над соснами и ивами, а улицы пестрели новогодней толпой. У объявления, выставленного на мосту, собралось много народу.

— Кто такой Мусаси?

— Что-то не встречал такого имени среди знаменитых мастеров меча.

— Впервые слышу.

— Должно быть, отважный боец, коли пошел на самого Ёсиоку. Стоит посмотреть!

Оцу замерла на месте как вкопанная. Осуги и Дзётаро тоже остановились, ловя обрывки разговора. Имя Мусаси пробегало по толпе, как рябь, поднятая на реке стайкой рыб.

 

назад

Эйдзи Ёсикава "Десять меченосцев"

вперёд

 Общество изучения Ки - Москва , основатель - Мастер Коити Тохэй (10-й дан Айкидо)

Син Син Тойцу сайт http://ki-moscow.narod.ru объединения души и тела

Ки Айкидо,  Ки Класс - тренировки, обучение, занятия в Москве

ДЗЕН, ДАО

БОЕВЫЕ  ИСКУССТВА

ФИЛОСОФИЯ, РЕЛИГИЯ

ЭЗОТЕРИКА

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ЗДОРОВЬЕ, ПСИХОЛОГИЯ

Rambler's Top100

HotLog

 

 

Hosted by uCoz