Эйдзи Ёсикава
"Десять меченосцев" (Миямото Мусаси)
- роман

Книга вторая. ВОДА

 

 

ЦВЕТ ЁСИОКИ

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

СТЫЧКА И ОТСТУПЛЕНИЕ

ВОДЯНОЙ-КАППА

ВЕСЕННИЙ ВЕТЕРОК

ХРАМ ХОДЗОИН

РАВНИНА ХАНЪЯ

ВЛАДЕНИЕ КОЯГЮ

ПИОН

МЕСТЬ ДЗЁТАРО

СОЛОВЬИ

 

ЦВЕТ ЁСИОКИ

 

 

Жизнь — сиюминутность, не ведающая завтра.

В Японии начала семнадцатого века и знать, и простой люд воспринимали жизнь как нечто быстротечное и преходящее. Знаменитый военачальник Ода Нобунага, положивший начало объединению Японии, которое завершил Тоётоми Хидэёси, выразил это ощущение в четверостишии:

Полвека жизни —

Лишь мимолетный сон

В скитаниях человека

Сквозь цепь рождений.

Ода Нобунага покончил с собой в Киото в возрасте сорока восьми лет после того, как потерпел поражение в стычке с одним из своих собственных военачальников, который предательски напал на него.

 

К 1605 году, то есть двадцатью годами позже, бесконечные распри между даймё были в основном закончены, и Токугава Иэясу два года правил как сегун. На улицах Киото и Осаки ярко горели фонари, как в лучшие дни сёгуната Асикаги, царило приподнятое праздничное настроение. Немногие верили в продолжительный мир. Сто лет междоусобиц приучили людей воспринимать периоды без войн как нечто временное и непрочное. В столице кипела жизнь, но в воздухе висела напряженность, вызванная неуверенностью в завтрашнем дне. Неопределенность подхлестывала лихорадочную жажду наслаждений.

Токугава Иэясу формально оставил пост сегуна, не выпустив, однако, бразды правления. У него было достаточно сил для контроля над Другими даймё и поддержания главенства своего клана. Титул сегуна перешел к его третьему сыну — Хидэтаде. Ходили слухи, что новый сегун собирается в Киото для засвидетельствования почтения императору, но все понимали — путешествие на запад значило больше, чем визит вежливости. Наиболее могущественный среди вероятных соперников сегуна — Тоётоми Хидэёри — был сыном Хидэёси, даровитого преемника Оды Нобунага. Хидэёси сделал все возможное для сохранения власти над семейством Тоётоми, пока Хидэёри не достиг возраста, дававшего право на самостоятельную власть. Но победителем в битве при Сэкигахаре стал Токугава Иэясу.

Резиденция Хидэёри по-прежнему находилась в замке Осака. Иэясу не расправился с Хидэёри, даже разрешал ему иметь внушительный годовой доход, понимая, что Осака представляет собой главную опасность как оплот всех неприятельских сил. Многие феодальные правители, сознавая неустойчивость обстановки, проявляли равное уважение и Хидэёри и сегуну. Не было секретом, что Хидэёри имел достаточно замков и золота, чтобы в случае необходимости нанять на службу ронинов со всей страны.

Киото кипел слухами и домыслами о будущем страны.

— Рано или поздно война начнется!

— Дело времени.

— Уличные фонари завтра могут погаснуть.

— Пустое. Чему бывать, того не миновать!

— Поживем в свое удовольствие, пока есть возможность

Бурная ночная жизнь и процветание веселых кварталов свидетельствовали о том, что большинство людей следовало совету не терять времени даром.

К любителям развлечений принадлежали и восемь молодых самураев, только что свернувших на улицу Сидзё. Они шли вдоль белой оштукатуренной стены, в конце которой возвышались внушительных размеров ворота под массивной крышей. Почерневшая от времени деревянная доска извещала: «Ёсиока Кэмпо, город Киото. Военный наставник сегунов Асикаги». Поблекшие иероглифы читались с трудом.

Молодые самураи выглядели так, словно занимались фехтованием весь день напролет. У одних помимо традиционных двух стальных были деревянные мечи, у других — копья. Такие отчаянные вояки всегда первыми оказываются на месте кровавой схватки. Их лица выражали решительность и непреклонность, глаза грозно сверкали. Молодые самураи готовы были ринуться в бой по любому поводу.

— Молодой учитель, куда пойдем сегодня вечером? — шумно спрашивали они своего предводителя, окружив его кольцом.

— Куда угодно, только не туда, где были вчера, — мрачно ответил он.

— Почему? Все женщины засматривались на тебя. Нас едва замечали.

— Учитель, пожалуй, прав, — вмешался один из самураев. — Лучше в такое место, где никто не знает ни молодого учителя, ни нас.

Балагуря и подзадоривая друг друга, молодые люди рассуждали, где сегодня выпить и развлечься с женщинами.

Самураи вышли на ярко освещенную набережную реки Камо. Долгие годы берег был пустошью, поросшей травой, — красноречивое свидетельство упадка, порожденного войной. С наступлением мира земля здесь подорожала. Берег усеяли кособокие домишки, вход в которые был кое-как завешен красными или светло-желтыми занавесками-но-рэн. В этих домах продажные женщины занимались своим ремеслом. Девушки из провинции Тамба с небрежно набеленными лицами свистом зазывали клиентов; купленные оптом несчастные женщины бряцали на сямисэне, недавно вошедшем в моду, и, хихикая, распевали непристойные песни.

Молодого учителя звали Ёсиока Сэйдзюро. Изящное темно-коричневое кимоно ладно сидело на его высокой фигуре. Когда молодые самураи вошли в веселый квартал, он подозвал одного из спутников.

— Тодзи, купи мне соломенную шляпу!

— Которая совсем скрывает лицо?

-Да.

— Зачем она тебе здесь? — удивился Гион Тодзи.

— Значит, нужно! — отрезал Сэйдзюро. — Не хочу, чтобы сына Ёсиоки Кэмпо видели в подобном месте.

Тодзи рассмеялся:

— Шляпа, наоборот, привлечет внимание. Все здешние женщины знают, если посетитель прячет лицо, он из приличного и, возможно, богатого семейства. Конечно, они тебя не оставят в покое и по другой причине, но шляпа — лишняя приманка!

Тодзи, как обычно, одновременно поддразнивал учителя и льстил ему. Он приказал слуге принести шляпу, перед тем как влиться в толпу гуляющих. Сэйдзюро, надев принесенную шляпу, почувствовал себя свободнее.

— В ней, — заметил Тодзи, — ты еще больше смахиваешь на городского щеголя.

— Смотрите, все женщины высунулись из домов, чтобы разглядеть

его! — обратился Тодзи к друзьям.

Независимо от лести Тодзи Сэйдзюро действительно был хорош собой. Отлично отполированные ножны двух мечей, достоинство и манеры — все выдавало в нем отпрыска богатого семейства. Соломенная шляпа не ограждала его от окликов женщин:

— Эй, красавчик! Зачем прятаться под дурацкой шляпой?

— Иди-ка ко мне! Посмотрю, что у тебя под шляпой!

— Не робей! Покажись!

От заигрываний Сэйдзюро стал держаться еще прямее и неприступнее. Он начал заходить в этот квартал совсем недавно, и то по настоянию Тодзи, и пока чувствовал себя неловко. Сэйдзюро был старшим сыном знаменитого фехтовальщика Ёсиоки Кэмпо и никогда ни в чем не нуждался, однако изнаночная сторона жизни до последнего времени оставалась неведомой ему. Всеобщее внимание заставляло его сердце учащенно биться. В нем еще оставались следы застенчивости, хотя Сэйдзюро, избалованный сын богатого человека, любил покрасоваться на людях. Лесть приятелей и заигрывания женщин вливались в него сладким ядом.

— Ведь это сын Ёсиоки с улицы Сидзё! — воскликнула одна из женщин. — Почему прячешь лицо? Никого шляпой не обманешь!

— Откуда она знает? — с притворным недовольством проворчал Сэйдзюро, обращаясь к Тодзи.

— Очень просто! — откликнулась женщина, прежде чем Тодзи открыл рот. — Все знают, что люди из школы Ёсиоки предпочитают темно-коричневую одежду. Этот цвет называют «Ёсиока», его любят в нашем квартале.

— Правильно, но, как ты заметила, многие носят одежду такого цвета.

— Да, но на других нет твоего герба. Сэйдзюро взглянул на свой рукав.

— Я должен быть осмотрительнее, — проговорил он.

В этот момент из-за сёдзи высунулась чья-то рука и ухватила его за кимоно.

— Ну и ну! — вмешался Тодзи. — Спрятал лицо и не утаил герб! Должно быть, хотел, чтобы его узнали. Теперь непременно нужно заглянуть к девушкам.

— Как хотите, — отозвался Сэйдзюро, ощущая неловкость. — Только пусть отпустит рукав!

— Отцепись! — заревел Тодзи. — Хозяин сказал, что мы ваши гости.

Ученики фехтовальной школы гурьбой ввалились в дом. Комната была безвкусно украшена аляповатыми картинками и кое-как подобранными букетами цветов. Убожество обстановки угнетающе подействовало на Сэйдзюро, его друзья вовсе ее не замечали.

— Сакэ! — распорядился Тодзи, заказав и закуски.

Когда принесли еду, Уэда Рёхэй, постоянный соперник Тодзи в фехтовании, крикнул:

— Женщин сюда!

Подражая Тодзи, он говорил нарочито грубо. Молодые люди хором поддержали приятеля, подражая его голосу:

— Эй вы, старик Уэда приказал подать женщин!

— Не люблю, когда меня называют стариком, — скорчил гримасу Рёхэй. — Да, я дольше всех пробыл в школе, но вы не найдете седого волоска у меня на голове.

— Может, ты чернишь их!

— Сказавший это должен выпить штрафную из моих рук.

— Лишний труд! Лучше передай сюда!

Чашечка полетела в говорившего. В ответ полетела другая.

— Получай!

— А сейчас — танцы!

— Выходи в круг, Рёхэй! Докажи, что ты не старик! — воскликнул Сэйдзюро.

— Всегда готов! А ну, держись!

Рёхэй отошел в угол веранды, повязал голову красным передником, воткнул цветы сливы в пучок волос на затылке и взял метлу.

 

 Он хочет исполнить танец девушки из Хиды! Тодзи, нужна песня! Все начали ритмично постукивать по посуде палочками для еды, а кто-то из компании стучал щипцами для углей по жаровне.

За бамбуковой оградой,

За оградой, за оградой

Я приметил кимоно с длинными рукавами,

С длинными рукавами,

На снегу.

Под одобрительные крики Тодзи закончил первый куплет. Девушки подхватили под аккомпанемент сямисэна:

Девушки, увиденной вчера,

Сегодня нет уже.

А та, что предо мной сегодня,

Исчезнет завтра без следа.

Что день грядущий принесет?

Хочу любить тебя сегодня!

В углу комнаты молодой самурай предлагал приятелю большую чашку сакэ.

— Выпей одним глотком!

— Не хочу.

— Не хочешь? Называешься самураем и не можешь выпить?

— Могу! Но и тебе придется.

— Справедливо!

Оба начали пить на спор, отхлебывая, как кони. Часть питья лилась мимо рта. Не прошло часа с небольшим, как их уже тошнило. Остальные осоловело таращили налившиеся кровью глаза.

Один из учеников, врожденное бахвальство которого вышло из берегов от выпитого сакэ, бросал вызов желающим сразиться:

— Есть ли у нас в стране, помимо молодого учителя, по-настоящему владеющий стилем Кёхати? Пусть выйдет вперед!

Другой авторитет, сидевший рядом с Сэйдзюро, заметил, икая:

— Он безмерно льстит, потому что молодой учитель здесь. Есть немало в других местах, кроме Киото. Из здешних школа Ёсиоки теперь не бесспорно лучшая. В Киото существует школа Тоды Сэйгэна в Куротани и школа Огасавары Гэнсинсая в Китано. И не забудьте Ито Иттосая в Сиракаве, хотя он и не берет учеников.

— И что в них особенного?

— Я просто хочу сказать, что мы не единственные на свете, умеющие владеть мечом.

— Болван! — закричал один из самураев, задетый этими словами. —

Выходи на поединок!

— Ну что ж! — ответил критик, поднимаясь на ноги.

— Занимаешься в школе Ёсиоки Кэмпо и принижаешь его технику?

— Нет. Теперь школа совсем не та, что в старые времена, когда учитель тренировал сегунов и почитался несравненным мастером меча. Сегодня многие избрали Путь Меча, и не только в столице Киото, но и в Эдо, Хитати, Этидзэне, в центральных, западных провинциях и на Кюсю, словом, по всей стране. Слава Ёсиоки Кэмпо не означает, что молодой учитель и все мы — великие фехтовальщики. Это неправда, зачем себя обманывать?

— Трус! Прикидываешься самураем, а сам боишься фехтовальщиков из других школ.

— Боюсь?! Предупреждаю только, что мы должны опасаться самоуверенности.

— Кто ты такой, чтобы предупреждать? — С этими словами обиженный молодой самурай, ударив приятеля в грудь, сбил его с ног.

— Драки захотел? — угрожающе проговорил упавший.

— Я готов!

Старшие ученики Гион Тодзи и Уэда Рёхэй поспешили вмешаться в ссору.

— Прекратите! — Они растащили спорщиков, пытаясь успокоить их.

— Посидите смирно!

— Мы понимаем ваши чувства.

В повздоривших влили несколько чашечек сакэ, и шум улегся. Задира вновь превозносил себя и товарищей по школе, а критик, обняв Рёхэя, проливал пьяные слезы.

— Я хотел добра нашей школе, — всхлипывал он. — Если мы будем упиваться лестью, то слава Ёсиоки Кэмпо померкнет. Сгинем совсем, слышишь?

Один Сэйдзюро оставался почти трезвым.

— Тебя не радует застолье? — спросил Тодзи.

— Полагаешь, остальным нравится?

— Конечно! Ничего иного они не помышляют.

— С меня довольно!

— Может, пойдем куда-нибудь, где поспокойнее? Мне тоже надоел этот гам.

Сэйдзюро тут же согласился, заметно повеселев.

— Давай туда, где мы были прошлой ночью.

— В «Ёмоги»? -Да.

— Там гораздо приятнее. Я сразу понял, куда тебя тянет, но брать с собой эту ватагу — пустая трата денег, поэтому я завернул сюда, где подешевле.

— Давай незаметно исчезнем. Рёхэй позаботится об остальных.

— Сделай вид, что идешь по нужде. Я выйду следом. Никто не заметил ухода Сэйдзюро.

Невдалеке от «Ёмоги» женщина, стоя на цыпочках, пыталась повесить на крючок фонарь. Его задуло ветром, и ей пришлось снять фонарь, чтобы зажечь огонь. Недавно вымытые волосы разметались по спине, напрягшейся от усилия. Тени от раскачивающегося фонаря метались по ее рукам. Вечерний ветерок доносил аромат цветущей сливы.

— Око, тебе помочь?

— Это вы, молодой учитель? — удивилась женщина.

- Да, я.

К Око подошел не Сэйдзюро, а Тодзи.

— Так хорошо?

— Да. Спасибо.

Тодзи, отойдя на несколько шагов, увидел, что фонарь висит криво, и поправил его. Око не переставала удивляться, что многие мужчины, которые пальцем не шевельнут в собственном доме, с готовностью помогают по хозяйству в ее заведении. Здесь они сами открывают и закрывают сёдзи, раскладывают дзабутоны и выполняют десятки других дел, за которые они и не подумали бы взяться в своем доме.

Тодзи провел Сэйдзюро в дом.

— Здесь слишком тихо, — промолвил Сэйдзюро.

— Открою сёдзи на веранду, — сказал Тодзи.

Узкая веранда выходила на реку Такасэ, бежавшую по камням. К югу, за мостом на улице Сандзё, раскинулись Дзуйсэнин, Тэрамати и поросшая мискантом пустошь. Здесь, недалеко от Каяхары, солдаты Тоётоми Хидэёси убили жену, наложниц и детей его племянника — жестокого регента Хидэцугу. Событие это было свежо в памяти людей.

Тодзи занервничал.

— Почему так тихо? Куда женщины попрятались? У них сегодня нет других гостей? — Тодзи нетерпеливо поерзал. — Где Око запропастилась? Даже чаю не подала!

Не вытерпев, Тодзи пошел узнать, в чем дело. Ступив на веранду, он чуть не столкнулся с Акэми, которая несла лакированный с золотом поднос. Колокольчик, прикрепленный к оби, звякнул, когда она заговорила.

— Осторожнее! Чуть не расплескала чай! — воскликнула девушка.

— Почему так долго? Молодой учитель пожаловал. Я думал, что он

тебе нравится.

— Смотри, я и правда разлила чай. Ты виноват! Принеси тряпку!

— Еще чего! Где Око?

— Прихорашивается.

— Красоту наводит?

— Днем некогда было.

— Днем? Кто же приходил средь бела дня?

— Не твое дело. Пропусти меня, пожалуйста!

Тодзи отошел в сторону, Акэми вошла в комнату и поздоровалась с гостем.

— Добрый вечер! Рады видеть вас.

Сэйдзюро с деланным безразличием ответил, глядя куда-то мимо девушки:

— А, это ты, Акэми! Спасибо за вчерашний вечер!

Сэйдзюро выглядел смущенным. Акэми сняла с подноса кувшин, напоминавший курильницу для благовоний, и поставила на него трубку с керамическим мундштуком и круглой чашечкой.

— Не хотите ли покурить? — вежливо спросила она.

— По-моему, курение табака недавно запретили.

— Да, но все продолжают курить.

— Хорошо, тогда и я не откажусь.

— Сейчас приготовлю трубку.

Акэми, взяв щепоть табака из миниатюрной перламутровой коробочки, ловко набила трубку и вложила мундштук в рот Сэйдзюро. Непривыкший к курению Сэйдзюро неуклюже затянулся.

— Горьковато, — сказал он. Акэми хихикнула.

— А где Тодзи?

— В комнате матери, верно.

— Ему нравится Око, как я заметил. Подозреваю, что он похаживает сюда и без меня. Так?

Акэми засмеялась, но ничего не ответила.

— Что смешного? Думаю, что и он нравится твоей матери.

— Ничего не знаю.

— Зато я уверен. Несомненно. Славно получается: две счастливые пары — твоя мать и Тодзи, ты и я!

Как бы невзначай Сэйдзюро накрыл ладонью тонкие пальцы Акэми, лежавшие на ее коленях. Девушка быстро отдернула руку, но это только раззадорило Сэйдзюро. Он обнял вскочившую Акэми за тонкую талию и притянул к себе.

— Не убегай! Я не сделаю ничего плохого.

— Отпустите меня!

— Если ты сядешь рядом.

— Я... Я сейчас подам сакэ.

— Я не хочу пить.

— Мать рассердится, если его не будет на столе.

— Она мило беседует с Тодзи в другой комнате.

Сэйдзюро хотел прижаться щекой к лицу Акэми, но та резко отвернулась и отчаянно позвала на помощь:

— Мама, мама!

Он выпустил ее, и девушка стрелой умчалась на заднюю половину дома.

Сэйдзюро был раздосадован. Он чувствовал себя одиноко, но не хотел насильно навязываться Акэми. Он растерянно проворчал, что идет домой, и тяжело затопал к выходу. С каждым шагом лицо его наливалось кровью.

— Куда вы, молодой учитель? Уже уходите?

Око внезапно появилась за спиной Сэйдзюро и обняла его. Он заметил, что волосы у нее не растрепаны и грим не смазан. Око позвала Тодзи, и они уговорили Сэйдзюро вернуться за стол. Око принесла сакэ и старалась развеселить гостя, Тодзи привел Акэми. При виде унылого Сэйдзюро девушка улыбнулась.

— Акэми, налей молодому учителю чашечку!

— Хорошо, мама, — покорно отозвалась Акэми.

— Видите, какая она у нас, — сказала Око. — Почему всегда ведет себя как малое дитя?

— В этом ее прелесть, она так молода! — заметил Тодзи, подвигая дзабутон поближе к столу.

— Ей уже двадцать один!

— Двадцать один? Невероятно! Она такая маленькая, на вид ей не больше семнадцати.

Акэми, мгновенно оживившись, спросила:

— Правда? Я бы хотела, чтобы мне всегда было шестнадцать. Со мной произошло замечательное событие, когда мне исполнилось шестнадцать.

— Что же?

— Не могу рассказывать! — затараторила Акэми, прижимая руки к груди. — Вы знаете, в какой провинции мы жили в ту пору? В том году произошла битва при Сэкигахаре.

Око грозно взглянула на дочь.

— Трещотка! Надоела своей болтовней. Принеси лучше сямисэн!

Поджав губы, Акэми пошла за инструментом. Она устроилась поудобнее и запела под собственный аккомпанемент. Пела она для собственного удовольствия, а не для гостей.

Если ночью небо затянут тучи,

Пусть царит тьма.

Луна все равно скрыта

Для глаз, подернутых слезой.

Акэми спросила, прервав песню:

— Понимаешь, Тодзи?

— Не совсем. Послушаю, что будет дальше.

Даже самой темной ночью

Я не собьюсь с дороги.

О! Как ты зачаровал меня!

— Ей все-таки двадцать один! — пробормотал Тодзи.

Сэйдзюро сидел молча, подперев голову рукой. После второго куплета он, словно очнувшись от забытья, произнес:

— Акэми, давай выпьем с тобой!

Он подал ей чашечку и налил подогретого сакэ. Акэми выпила залпом, протянула чашечку Сэйдзюро. Сэйдзюро опешил:

— Ты, оказывается, умеешь пить!

Сэйдзюро выпил из той же чашечки и предложил Акэми вторую, которую она тут же осушила. Для Акэми чарка, видимо, была маловата. Она достала большую чашку, и в течение получаса они опрокидывали одну чарку за другой.

Сэйдзюро недоумевал. Девушка выглядела лет на шестнадцать, губы ее, казалось, не знали поцелуя, взгляд был робок и застенчив, и в то же время она нализалась сакэ, как мужчина. Как только выпитое умещается в ее маленьком теле?

— Советую тебе остановиться, — обратилась Око к Сэйдзюро. — Этот ребенок способен пить всю ночь, не пьянея. Пусть лучше поиграет на сямисэне.

— Как забавно! — весело воскликнул Сэйдзюро.

Почуяв что-то неладное в голосе Сэйдзюро, Тодзи спросил:

— Как ты чувствуешь себя? Не перебрал?

— Не беспокойся, Тодзи. Сегодня, пожалуй, не пойду домой.

— И то дело! — ответил Тодзи. — Оставайся здесь столько ночей, сколько душе угодно. Правда, Акэми?

Тодзи подмигнул Око, и они направились в соседнюю комнату, откуда вскоре донесся их оживленный шепот. Тодзи объяснил, что молодой учитель в таком настроении, что наверняка пожелает провести ночь с Акэми. Если Акэми откажется, то им не миновать неприятностей. Конечно, самое главное — уважать чувства матери, поэтому Тодзи попросил назначить цену.

— Ну, как? — нетерпеливо требовал Тодзи.

Око приложила палец к набеленной щеке, что-то соображая.

— Решай поскорее! — подгонял Тодзи. Придвинувшись вплотную к Око, Тодзи зашептал:

— Он — подходящая пара. Отец — знаменитый учитель боевого искусства, у них полно денег. У его отца самая большая школа в стране. И Сэйдзюро не женат. Суди сама, какое заманчивое предложение.

— Я-то согласна, но...

— Никаких возражений! Решено! Мы оба останемся у вас.

В комнате было темно. Тодзи положил руку на плечо Око. В это время в задней комнате раздался какой-то шум.

— Что это? — спросил Тодзи. — У тебя другие гости? Око молча кивнула и прошептала на ухо Тодзи:

— Потом расскажу.

Как ни в чем не бывало они вернулись в комнату для гостей, где нашли крепко спящего Сэйдзюро.

Тодзи проскользнул в соседнюю комнату и улегся в постель. Постукивая пальцами по татами, он ждал Око. Она не появлялась. Веки Тодзи отяжелели, и он заснул. Проснулся он поздно утром следующего дня в полном недоумении от случившегося.

Сэйдзюро сидел в комнате, выходящей на реку, и пил сакэ. Око и Акэми держались радостно и приветливо, словно забыв про вчерашний вечер. Мать и дочь о чем-то уговаривали Сэйдзюро.

— Так вы берете нас с собой?

— Хорошо! Соберите закусок и сакэ не забудьте!

Речь шла о представлении Окуни Кабуки, которое устраивалось на берегу реки на улице Сидзё. Спектакль с музыкой, танцами и декламацией пользовался в городе невероятным успехом. Его придумала жрица по имени Окуни из храма Идзумо, и у представления объявилось множество подражателей. В оживленных кварталах вдоль реки появились балаганы, на подмостках которых исполнительницы соревновались в привлечении зрителей. Они для разнообразия включали в представления песни и танцы разных провинций. Актрисы, прежде зарабатывавшие в веселых кварталах, сейчас были желанными гостями в лучших домах столицы. Многие женщины выступали под мужскими именами, в мужских костюмах, разыгрывая захватывающие боевые сцены, демонстрируя воинские доблести.

Сэйдзюро смотрел на реку через раздвинутые сёдзи. Под маленьким мостом на улице Сандзё женщины полоскали белье, а по мосту взад-вперед проезжали мужчины верхом на лошадях.

— Они еще не готовы? — с раздражением спросил Сэйдзюро. Наступил полдень. Сэйдзюро уже не хотел смотреть представление, маясь от похмелья и ожидания.

Тодзи, все еще переживая вчерашнюю оплошность, был непривычно тих.

— С женщинами неплохо прогуляться, — ворчал он, — но когда все уже готовы к выходу, они вдруг заявляют, что у них прически не в порядке, а пояс-оби повязан косо. Кого угодно выведут из терпения!

Сэйдзюро вспомнил про свою школу. Ему чудились удары деревянных мечей и треск скрещенных копий. Что говорят ученики о его отсутствии? А младший брат Дэнситиро, конечно, неодобрительно прищелкивает языком.

— Тодзи, — сказал Сэйдзюро. — Я вообще-то не хочу с ними смотреть Кабуки. Пошли домой!

— Но ты обещал.

— Да, но...

— Они вне себя от счастья. Они не простят, если мы откажемся. Пойду потороплю их!

Пройдя по коридору и заглянув в комнату хозяек, Тодзи с изумлением обнаружил только разбросанные повсюду вещи. Женщин нигде не было.

— Куда они подевались? — вымолвил Тодзи.

Их не оказалось и в соседней комнате. Рядом была небольшая каморка, темная и затхлая, наполненная запахом старого постельного белья. Тодзи отодвинул фусума и отпрянул от злобного рыка:

— Кто там?

Тодзи заглянул в щелку. Пол каморки покрыт драными циновками, ее обстановка отличалась от нарядных комнат, как ночь ото дня. На полу валялся немытый и нечесаный самурай с небрежно перекинутым через живот мечом. По одежде и физиономии в нем безошибочно можно было узнать ронина, каких немало болталось без дела по улицам и переулкам столицы. Взгляд Тодзи уперся в грязные пятки лежавшего. Самурай был пьян и не пытался подняться.

— Простите меня, я не знал, что здесь гость, — сказал Тодзи.

— Я не гость! — прокричал самурай в потолок. От него несло перегаром. Тодзи, не имея понятия о незнакомце, не хотел с ним связываться.

— Простите за беспокойство, — быстро проговорил Тодзи и пошел прочь.

— Стой! — грубо окликнул лежавший, чуть приподнимаясь. — Задвинь фусума!

Озадаченный Тодзи повиновался. Вдруг как из-под земли в каморке выросла Око. Она явно хотела быть сегодня неотразимой и разыгрывала из себя светскую даму.

— Почему ты сердишься? — засюсюкала она, обращаясь к Матахати, словно к ребенку.

Появилась и Акэми.

— Не хочешь поехать с нами? — предложила она.

— Куда еще?

— На представление Окуни Кабуки. Матахати презрительно скривил рот.

— Мужу не пристало появляться в одной компании с малым, который волочится за его женой, — с горечью ответил он.

Око словно окатили холодной водой. Глаза ее вспыхнули гневом

— О чем болтаешь? Хочешь сказать, что между мной и Тодзи что то есть?

— Кто говорит, что между вами что-то есть?

— Именно это ты сейчас и сказал. Матахати не ответил.

— И ты называешь себя мужчиной!

Око излила на Матахати поток презрения, но тот угрюмо молчал.

— Твои выходки несносны! — выговаривала Око. — Ревнуешь из за пустяков. Пошли, Акэми, не будем тратить время на этого сумасшедшего!

Матахати схватил Око за подол кимоно.

— Кто сумасшедший? Как смеешь разговаривать с собственным мужем в таком тоне?

Око выдернула подол.

— А почему бы и нет? — прошипела она. — Разве настоящие мужья так себя ведут? Кто тебя кормит, бездельник?

— Полегче!..

— Ты не принес в дом ни гроша с тех пор, как мы покинули провинцию Оми. Живешь за мой счет, пьешь и болтаешься без дела. И еще жалуешься?

— Я уже говорил, что должен найти работу. Говорил, что готов ворочать камни на строительстве замковой стены. Тебя это не устраивало. Ты не могла есть этого, носить того, жить в грязном домишке. У тебя непомерные запросы. Ты не дала мне честно трудиться, а открыла свое проклятое заведение. Пора кончать с этим!

Матахати трясло.

— С чем?

— С твоей харчевней!

— А что мы будем есть завтра?

— Я могу заработать на нас троих, если просто буду таскать камни.

— Если тебя так тянет носить камни или валить лес, почему бы сейчас не приступить? Будь поденщиком, кем угодно, но только живи сам по себе. Беда в том, что ты лентяй, родился бездельником, им и помрёшь. -Тебе следовало остаться в Мимасаке. Я не прошу тебя жить с

нами. Иди на все четыре стороны!

Матахати с трудом сдерживал гневные слезы. Око и Акэми ушли. Матахати долго стоял, уставившись вслед исчезнувшим женщинам. Когда Око спрятала его в своем доме около горы Ибуки, ему казалось, что он нашел того, кто будет любить и заботиться о нем. Сейчас Матахати думал, что было бы лучше попасть во вражеский плен. Какая разница между пленником и игрушкой в руках своенравной вдовы, которая превратила воина в ничтожество? Томиться в тюрьме не позорнее, чем валяться в конуре, подвергаясь насмешкам и унижению. Былые надежды на будущее обратились в прах. Око увлекла его за собой на дно набеленным лицом и затейливыми любовными утехами.

— Мерзавка! Проклятая тварь!

Матахати дрожал от гнева. Глаза туманили горькие слезы. Почему он не вернулся в Миямото? Почему бросил Оцу? В Миямото живут его мать, сестра с мужем, дядюшка Гон. Они все его любили! И сегодня он слышал бы колокол в храме Сипподзи, видел бы, как течет река Айда и распускаются цветы по ее берегам, и слышал бы птиц, возвещающих о приходе весны.

— Дурак, безмозглый дурак! — бил кулаками себя по голове Матахати.

Тем временем мать, дочь и их двое гостей направлялись, весело болтая, на представление.

— Похоже, весна наступает.

— Пора. Третий месяц пошел.

— Говорят, что скоро сегун прибудет в столицу. Вы, дорогие дамы, должны нажиться по этому случаю.

— Едва ли!

— Неужели? Разве самураи из Эдо не любят поразвлечься?

— Они неотесанные мужланы.

— Мама, эта музыка к спектаклю Кабуки? Я слышу колокольчики и флейту!

— Дитя неразумное! Ты еще не в театре.

— Но я слышу, мама!

— Ладно. Понеси лучше шляпу молодого учителя.

Голоса веселой компании доносились до «Ёмоги». Матахати проводил ее злобным взглядом, украдкой подсматривая из каморки. Сцена показалась ему настолько унизительной, что он снова рухнул на татами, проклиная себя.

«Почему ты до сих пор здесь? Не осталось ни капли гордости? Как ты мог так низко пасть? Болван! Сделай же что-нибудь!»

В самообличении сквозило возмущение собственной никчемностью. Это чувство было сильнее гнева на Око.

«Она сказала, чтобы я убрался. Да, так и заявила! Зачем сидеть здесь, скрипя зубами? Мне всего двадцать два года. Я еще молод. Беги прочь и начни самостоятельную жизнь!»

Матахати казалось, что он ни минуты не выдержит в пустом безмолвном доме, но и заставить себя уйти он почему-то не мог. В голове у него все перемешалось. Его существование в последние годы лишило Матахати способности ясно мыслить. Как же он выносил такую жизнь? Его женщина развлекала по вечерам других мужчин, одаривая их ласками, которые когда-то предназначались ему. Матахати не спал по ночам, днем же он малодушно боялся выходить из дома. В темной конуре осталось только пить.

«И все, — думал он, — ради какой-то стареющей шлюхи!»

Матахати почувствовал отвращение к себе. Он понимал: единственный выход — порвать с этой безобразной жизнью и вернуться в светлые дни юности. Он должен найти верный путь. И все же...

Его опутывали какие-то таинственные чары. Какое колдовство удерживало его здесь? Женщина — демон в человеческом обличье? Она проклинала его, гнала вон, попрекала за дармоедство, а среди ночи вдруг растекалась приторным медом, шепча, что она пошутила днем, что у нее и в мыслях такого не было. Око было под сорок, но губы ее пленяли яркой сочностью, как у ее дочери.

Матахати терзала еще одна мысль. Он, по правде, никогда не осмелился бы предстать поденщиком перед Око и Акэми. Жизнь избаловала и изнежила его. Он превратился в молодого человека, привыкшего к шелковому кимоно, отличавшего вкус сакэ из Нады от питья местного изготовления. В нем не осталось и следа от деревенского крепкого парня, который сражался при Сэкигахаре, Самое неприятное заключалось в том, что странная жизнь с немолодой женщиной быстро состарила его. Матахати был молод годами, но в душе его царили холод, разочарование, праздность и озлобление.

«Нет, хватит! Уйду сегодня же!»

Хлопнув себе по голове еще раз, Матахати вскочил.

— Сию минуту! — закричал он.

Он прислушался к своему голосу и вдруг осознал, что его ничто не удерживало в этом доме, ничто не было ему дорого здесь. Единственная его собственность — меч. Матахати тут же заткнул его за пояс.

— Мужчина я или нет?! — решительно произнес он.

Матахати мог бы выйти из дома через парадный выход с мечом в руке, как победоносный воин, но он по привычке сунул ноги в грязные сандалии и выскользнул на улицу через кухню.

Пока все шло гладко. Он на свободе! А что дальше? Ноги Матахати словно приросли к земле. Он стоял на свежем весеннем ветру. Неяркий дневной свет ослепил его. Куда же идти? Мир казался Матахати огромным бурным морем, в котором не за что уцепиться. Помимо прозябания в Киото он знал только деревенскую юность и участие в сражении. Внезапная мысль загнала его, как щенка, на кухню.

— У меня нет денег! — прошептал он. — Наверняка они понадобятся.

Матахати вернулся в комнату Око, где обшарил ее ларцы с белилами и помадой, туалетный столик, шкафы. Он перевернул все вверх дном, но денег не нашел. Ему следовало бы знать, что Око не из беспечных женщин.

Обескураженный, Матахати уселся на кучу одежды, брошенной на пол. Запах тела Око окутывал, как липкий туман, он исходил от ее нижнего кимоно из красного шелка, оби, вытканного в Нисидзине, кимоно, крашеного в Момояме. Он представил, как она сидит рядом с Тодзи в театре под открытым небом на берегу реки и смотрит танцы Кабуки. Белизна кожи, дразнящая, кокетливая улыбка Око затмили воображение Матахати.

— Проклятая шлюха! — воскликнул Матахати. Горькие, жестокие мысли поднялись из глубины души.

Его вдруг пронзила боль воспоминаний об Оцу. Дни и месяцы разлуки открыли ему глаза на чистоту и преданность девушки, которая обещала ждать его. Матахати был бы рад покорно склонить перед ней голову, с мольбой простереть к ней руки, только бы Оцу простила его. Но он вероломно порвал с ней, бросив девушку на произвол судьбы, так что теперь он не сможет показаться Оцу на глаза.

— И все из-за этой женщины! — сокрушенно вздохнул Матахати. Он все понял, но слишком поздно. Он не должен был говорить Око

про невесту. Око, впервые услышав про Оцу, едва заметно улыбнулась и притворилась, что ей нет дела до деревенской девушки. В действительности ее охватила ревность. Потом при каждой ссоре Око настаивала, чтобы он написал в деревню письмо, разрывающее помолвку. Матахати в конце концов сдался. Око нагло приложила свою записку и хладнокровно отправила послание с рассыльным.

— Что подумала обо мне Оцу? — жалобно стонал Матахати.

Он представил ее невинные девичьи глаза, полные осуждения. Ему виделись горы и реки в Мимасаке. Хотелось позвать мать и родственников. Они так любили его. Даже земля на родине казалась теплой и ласковой.

«Я никогда не смогу туда вернуться! — думал Матахати. — Отказался от всего ради...»

Впав в новый приступ негодования, Матахати принялся выбрасывать из сундуков одежду Око, рвать ее, разбрасывая клочки по дому.

До него не сразу дошло, что кто-то окликает его у парадного входа.

— Простите! — произнес мужской голос. — Я из школы Ёсиоки. Молодой учитель и Гион Тодзи не у вас?

— Откуда мне знать? — грубо ответил Матахати.

— Они должны быть здесь. Понимаю, что неприлично беспокоить их, когда они развлекаются, но я пришел по неотложному делу. Речь идет о чести семейства Ёсиоки.

— Пошел вон! Что привязался?!

— Может быть, вы передадите мою просьбу? Скажите, что в школу явился мастер фехтования по имени Миямото Мусаси, и никто из наших не смог его победить. Он ждет молодого учителя и не собирается уходить. Миямото готов ждать сколько угодно. Пожалуйста, попросите молодого учителя и Гиона поскорее вернуться.

— Миямото?!

 

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

 

Это был день невиданного позора для школы Ёсиоки. Никогда прежде прославленный центр боевого искусства не переживал такого оскорбительного унижения. Ученики сидели в глубоком унынии, вытянутые лица и сжатые до боли кулаки свидетельствовали о безысходности их отчаяния. Большая группа молодых самураев толпилась в передней с деревянными полами, кучки по нескольку человек тихо переговаривались в боковых комнатах. Смеркалось. В обычный день они уже разошлись бы по домам или отправились бы пить, но сегодня все были на месте. Время от времени мертвую тишину нарушал стук ворот.

-- Он?

— Молодой учитель?

— Нет! — откликался ученик, который добрую половину дня понапрасну подпирал столб у ворот.

Время шло, погружая людей в трясину отчаяния. От растерянности один щелкал языком, другой смахивал с глаз невольную слезу. Лекарь, появившийся из задней комнаты, спросил привратника:

— Сэйдзюро еще нет? Не знаешь, где он?

— За ним послали. Должен скоро появиться.

Раздосадованный лекарь скрылся в глубине дома.

Зловещий ореол засиял вокруг свечи на алтаре храма Хатимана, расположенного напротив школы.

Никто не отрицал, что основатель и первый наставник школы Ёсиока Кэмпо несравненно превосходил Сэйдзюро и его младшего брата. Кэмпо начинал жизнь как мелкий ремесленник — красильщик тканей. В бесконечном однообразии работы с красками Кэмпо придумал оригинальный способ владения коротким мечом. Он изучил алебарду под руководством самого искусного воина-монаха из Курамы, постиг фехтовальный стиль Кёхати и впоследствии выработал собственный стиль. Сегуны Асикаги, признав его технику владения коротким мечом, назначили Ёсиоку официальным наставником по фехтованию. Кэмпо был великим мастером, мудрость которого не уступала его боевому совершенству. Сыновья Кэмпо — Сэйдзюро и Дэнситиро — прошли такую же строгую школу, как их отец, но они унаследовали его богатство и славу, а в этом, как считали некоторые, заключалась их слабость. Сэйдзюро обычно называли «молодой учитель», но на деле его мастерство не достигало того уровня, который привлек бы большое количество учеников. Молодые самураи посещали школу, потому что во времена Кэмпо боевой стиль Ёсиоки стал настолько популярным, что лишь причастность к школе обеспечивала ученику признание его военного таланта.

После падения сёгуната Асикаги, случившегося тридцать лет назад, дом Ёсиоки перестал получать официальное жалованье, но бережливый Кэмпо успел к тому времени нажить приличное состояние. Обзавелся он и большим заведением на улице Сидзё, где учеников было больше, чем в любой другой школе города, а Киото был крупнейшим в стране. Верховенство школы Ёсиоки, по сути, было иллюзорным. Мир за ее высокими белыми стенами изменился гораздо значительнее, чем подозревали многие ученики, которые бахвалились, бездельничали, развлекались и не заметили, как отстали от времени. Позорное поражение, которое они потерпели от неизвестного провинциального фехтовальщика, раскрыло им глаза на реальную жизнь.

Сегодня в полдень слуга пришел в додзё с вестью, что у ворот стоит человек по имени Мусаси и просит впустить его в школу. На вопрос о незнакомце слуга ответил, что он ронин, родом из деревни Миямото в Мимасаке, что ему года двадцать два, роста высокого, вида весьма угрюмого. Волосы пришельца, не чесанные по меньшей мере год, приобрели красноватый оттенок и были небрежно собраны в пучок на затылке. Одежда заношена до того, что нельзя было сказать, черная она или коричневая, с рисунком или однотонная. Слуга добавил, будто от пришельца неприятно пахло. За спиной у него висел кожаный мешок, который в народе называют «мешок воина ученика», значит, Мусаси — сюгёся, один из многочисленных самураев, которые странствовали в те дни по стране, занимаясь искусством фехтования. По мнению слуги, Мусаси, однако, нечего делать в их школе.

Попроси пришедший покормить его, никто не обратил бы на него внимания. Услышав, что неотесанный малый явился к главным воротам, дабы вызвать на поединок знаменитого Ёсиоку Сэйдзюро, ученики разразились громким хохотом. Одни предлагали прогнать его без лишних разговоров, другие — сначала расспросить о стиле фехтования и имени учителя странного гостя. Слуга, позабавленный, как и все остальные, притязаниями незнакомца, пошел к воротам. Вернувшись вскоре в зал, он сообщил, что посетитель в детстве обучался владению дубинкой у своего отца, а потом перенимал приемы у воинов, которые проходили через его деревню. Ему пришлось оставить родину в возрасте семнадцати лет и по «ряду причин», как он выразился, посвятить три года изучению наук. Затем он провел год в горах в полном одиночестве, где его наставниками были деревья и горные духи, поэтому он не может точно определить свой стиль и назвать учителя. Он намерен постичь учение Киити Хогэна, усвоить секреты стиля Кёхати и в подражание великому Ёсиоке Кэмпо создать свой оригинальный стиль, который назовет именем Миямото. Несмотря на свои многочисленные недостатки, он полон решимости достичь поставленную цель, служа ей душой и телом.

Слуга расценил ответ как честный и бесхитростный, но его смутил деревенский выговор посетителя и его корявая речь. Слуга охотно передразнил говор посетителя, повергнув учеников в новый приступ веселья.

Малый наверняка не в своем уме. Лишь сумасшедший может заявить, что мечтает создать собственный стиль фехтования. Ученики снова послали слугу к воротам, чтобы тот для острастки деревенщины поинтересовался, кому вручить его труп после поединка.

— Если меня вдруг убьют, мне безразлично, бросят ли мои останки на горе Торибэ или вышвырнут в реку Камо. Претензий к вам не будет, — ответил Мусаси.

Ответ Мусаси, по признанию слуги, был предельно четок и ясен, без признаков косноязычия.

— Пусть войдет! — сказал кто-то после недолгой паузы. Ученики школы решили, слегка поцарапав пришельца, вышвырнуть

его вон. В первом же поединке, однако, потерпел поражение первый фехтовальщик школы. Мусаси перебил ему руку, так что кисть висела на лоскуте кожи. Ученики по очереди принимали вызов Мусаси и терпели позорное поражение. Некоторые получили серьезные ранения. С меча Мусаси стекала кровь. После третьего поражения ученики, не на шутку обозлившись, решили не выпускать живым наглого дикаря, поднявшего руку на честь школы Ёсиоки. Они готовы были умереть все до единого, если потребуется.

Мусаси первым прекратил кровопролитие. Он не чувствовал угрызений совести из-за жертв своего меча, поскольку они сами приняли вызов на поединок. Мусаси отказался от дальнейшей борьбы, заявив, что в ней нет смысла, пока не явится Сэйдзюро. Пришлось отвести его в комнату, чтобы он мог подождать молодого учителя. Опомнившись от потрясения, кто-то догадался позвать лекаря.

Вскоре после ухода лекаря из задней комнаты раздались отчаянные вопли. Выкрикивали имена двух юных самураев. Бледные ученики, сбежавшиеся на крик, окружили двух товарищей. Оба были мертвы.

В додзё раздались торопливые шаги. Ученики расступились, давая дорогу Сэйдзюро и Тодзи. Оба были без кровинки в лице, словно выскочили из-под ледяного водопада.

— В чем дело? — спросил Тодзи. — Что случилось? — Он, как всегда, держался самоуверенно.

Угрюмый самурай, стоявший на коленях у изголовья одного из умерших товарищей, укоризненно взглянул на Тодзи.

— У тебя надо спросить, что происходит. Ты водишь молодого учителя по увеселительным заведениям. Сегодня вы зашли слишком далеко!

— Придержи язык, иначе отрежу!

— При жизни учителя Кэмпо он каждый день проводил в додзё.

— Что из этого? Молодой учитель желал немного взбодриться, и мы пошли на представление Кабуки. Как ты смеешь говорить такое в его присутствии? Кто ты такой?

— Смотрел Кабуки всю ночь? Праху учителя Кэмпо нет покоя и в могиле!

— Довольно! — заорал Тодзи, угрожающе надвигаясь на самурая. Спорящих начали растаскивать и успокаивать, и один из раненых с болью в голосе произнес:

— Перестаньте препираться, ведь молодой учитель с нами. Он обязан отстоять честь школы. Этот ронин не должен уйти отсюда живым!

раненые кричали от боли, корчась на татами. Их страдания были красноречивее укора тем, кто не попробовал меча Мусаси.

В ту эпоху честь для самурая была превыше всего. В их сословии было принято соперничать в первенстве за смерть во имя чести. Правительство, занятое постоянными войнами, не разработало уложение, определяющее жизнь страны, которая вступала в период мира, и даже в столице Киото действовали переменчивые, расплывчатые законы. Главенство личной чести в сословии воинов тем не менее признавалось крестьянами и жителями городов, играя важную роль в поддержании мира. Общепринятые понятия о достойном и недостойном поведении регулировали жизнь без помощи законов.

Ученики школы Ёсиоки не отличались хорошим воспитанием, но не были трусами. Придя в себя после потрясения, вызванного мастерством Мусаси, они первым делом вспомнили о своей чести. Забыв о разногласиях, они сгрудились вокруг Сэйдзюро, но тот, как назло, сегодня не чувствовал в себе боевого задора. Он был слаб, подавлен и опустошен в тот момент, когда должен был явить чудеса ловкости и силы.

— Где этот человек? — спросил Сэйдзюро, подвязывая рукава кимоно кожаной тесемкой.

— В комнате рядом с приемной, — ответил один из учеников, показывая в сторону сада.

— Зовите его! — скомандовал Сэйдзюро.

Во рту у него пересохло от напряжения. Он сел на место главы школы на невысоком помосте, чтобы принять приветствия Мусаси. Выбрав один из деревянных мечей, принесенных учениками, Сэйдзюро держал его в вертикальном положении.

Несколько человек отправились за Мусаси, но Тодзи и Рёхэй остановили их. Они шепотом что-то оживленно обсуждали. Говорили в основном Тодзи и старшие ученики. К ним подошли родственники Сэйдзюро и несколько служителей, так что совет разбился на несколько групп. Спорили горячо, но договорились быстро.

Многие понимали, что речь идет о судьбе школы, но сознавали недостатки боевого мастерства молодого учителя. Решили, что Сэйдзюро не стоит принимать вызов Мусаси. Двое учеников убиты, несколько ранено. Если и Сэйдзюро проиграет, то школа окажется в тяжелейшем положении. Риск был неприемлем. Все думали об одном, не решаясь высказывать вслух, что в присутствии Дэнситиро беспокоиться было бы не о чем. Никто не сомневался, что Дэнситиро более пригоден для продолжения отцовского дела, но он был вторым сыном, поэтому не нес ответственности за судьбу школы и стал весьма легкомысленным. Сегодня утром он отправился с друзьями в Исэ, даже не сообщив, когда вернется.

Тодзи подошел к Сэйдзюро.

— Мы достигли согласия. — Он шепотом объяснял план действий, и Сэйдзюро мрачнел с каждым словом.

— Как, взять его обманом? — наконец негодующе выдохнул он. Тодзи сделал ему знак глазами, но Сэйдзюро молчать не желал.

— На такие штучки я не пойду! Это трусость. А если люди узнают, что школа Ёсиоки так испугалась неизвестного воина, что напала на него из-за угла?

— Успокойся! — просил Тодзи, но Сэйдзюро расходился еще больше. — Положись на нас. Мы обо всем позаботимся.

Сэйдзюро не унимался.

— Ты полагаешь, что я, Ёсиока Сэйдзюро, потерплю поражение от какого-то Мусаси или как там его?

— Дело в другом! — соврал Тодзи. — Мы полагаем, что, победив Мусаси, ты ничего не прибавишь к своей известности. Твое положение слишком высоко, чтобы ты опускался до поединка с бродягой. Важно, чтобы никто за стенами этого дома не узнал о происходящем. Главное — не выпустить его живым.

Тодзи с Сэйдзюро все еще спорили, а большинство учеников разошлось по заранее обговоренным местам. Тихо, как кошки, они рассыпались по саду, внутренним комнатам, задней половине дома, растворяясь в темноте.

— Молодой учитель, тянуть нельзя, — твердо сказал Тодзи и погасил лампу. Он проверил, хорошо ли скользит меч в ножнах, и засучил рукава кимоно.

Сэйдзюро не двигался. Он почувствовал облегчение от того, что избежал сражения с незнакомцем, но особой радости не испытывал. Он понял, что его подопечные не питают доверия к боевым способностям наставника. Сэйдзюро сокрушался, что после смерти отца часто пренебрегал тренировками.

В доме стало тихо и холодно, как на дне колодца. Не находя себе места от волнения, Сэйдзюро выглянул во двор. В комнате, отведенной Мусаси, неровным светом горела лампа, ее мерцание отражалось на сёдзи. Все вокруг было погружено во мрак.

К огоньку в комнате Мусаси присматривался не один Сэйдзюро. Готовые к атаке молодые самураи, затаив дыхание, вслушивались в тишину, пытаясь по звуку определить намерения Мусаси. Мечи лежали перед ними на земле.

Тодзи, несмотря на многие недостатки, был опытным бойцом. Он пытался представить, что предпримет Мусаси.

— Он действительно великий воин, хотя совершенно неизвестен в столице. Будет ли он спокойно выжидать в комнате? Мы окружили его бесшумно, но нас так много, что он наверняка заметил передвижения. Искушенный воин должен заметить, иначе его уже давно не было бы в живых. А может, он задремал? Похоже на то. Заждался. С другой стороны, Мусаси проявил проницательность. Он, вероятно, уже стоит начеку, готовый уложить первого нападающего, а лампу засветил для отвода глаз. Так оно и есть. Несомненно!

Молодые самураи продвигались с крайней осторожностью, потому что тот, кого они собирались убить, был готов расправиться с ними.

Они молча обменялись взглядами, выясняя, кто с риском для жизни первым бросится в атаку.

Напряжение разрядил коварный Тодзи, который подобрался вплотную к комнате.

— Мусаси! — позвал он. — Прости, что заставили ждать. Можешь

выйти на минутку?

Ответа не последовало. Тодзи решил, что Мусаси приготовился отражать нападение. Поклявшись, что не выпустит Мусаси из рук, Тодзи дал сигнал к атаке, а сам ногой вышиб сёдзи. Выбитая из пазов рама опрокинулась внутрь комнаты. От треска дерева нападавшие инстинктивно отпрянули, но тотчас по команде выбили и остальные сёдзи.

— Его нет!

— Пусто!

Воинственные голоса зазвучали растерянно. Совсем недавно, когда один из учеников принес лампу, Мусаси сидел на своем месте. Светильник горел, в жаровне тлели угли, перед подушкой-дзабутон стояла нетронутая чашка чая. И ни следа Мусаси!

Один из учеников, выбежав на веранду, оповестил всех об исчезновении Мусаси. Из-под веранды и из укромных уголков сада появились ученики и служители. Грозно топая, они проклинали разинь, поставленных сторожить Мусаси. Те уверяли, что Мусаси не мог исчезнуть. Час назад он выходил в уборную, но. сразу же вернулся в комнату. Он не мог выскользнуть незаметно.

— Он невидимка, как ветер? — спросил чей-то насмешливый голос. В это время раздался крик из чулана:

— Ушел через пол! Доски отодраны!

— На лампе нет нагара, значит, он скрылся только что. Он где-то поблизости.

— Вперед!

Мусаси трус, раз сбежал. Мысль эта воодушевила преследователей, вселив в них боевой дух, недостаток которого явно ощущался совсем недавно. Они выбежали из парадных, задних и боковых ворот, и вскоре кто-то закричал:

— Вот он!

Чья-то тень метнулась через дорогу у задних ворот и скрылась в темной аллее. Удиравший, как заяц, человек достиг конца аллеи и помчался вдоль стены. Ученики настигли его на дороге между Куядо и руинами сгоревшего храма Хоннодзи.

— Смыться надумал?

— Натворил дел и в бега?

Послышались шум борьбы, удары, отчаянная ругань. Пойманный человек пришел в себя и набросился на преследователей. В одно мгновение трое учеников, навалившихся на него, очутились на земле. Над ' ним уже взметнулся меч, когда подбежал четвертый с криком:

— Подожди! Мы ошиблись! Это не он!

Матахати опустил меч, молодые самураи поднялись на ноги.

— И правда, не Мусаси! Подбежал Тодзи.

— Поймали? — обратился он к незадачливым преследователям.

— Промашка. Это не тот, кто устроил погром в школе. Тодзи внимательно посмотрел на схваченного.

— И за ним вы гнались? — изумленно спросил он.

— Да. Ты его знаешь?

— Только сегодня виделся с ним в харчевне «Ёмоги». Матахати спокойно отряхнул кимоно и поправил волосы, не обращая внимания на подозрительные взгляды молодых самураев.

— Он хозяин «Ёмоги?»

— Нет, хозяйка сказала, что к ее заведению он не имеет отношения. Так себе, нахлебник.

— Подозрительный тип. Почему он здесь околачивался? Следил за нами?

Тодзи уже отошел.

— Будем попусту тратить время, так упустим Мусаси. Разбейтесь группы и вперед! Выясним хотя бы, где он остановился. а

Все безропотно последовали за Тодзи. Люди пробегали мимо Матахати, стоявшего с опущенной головой лицом ко рву Хоннодзи. Он окликнул последнего из пробегавших.

— Что тебе? — замедляя шаг, спросил тот.

— Сколько лет человеку, который называет себя Мусаси? — Откуда мне знать?

— Примерно моего возраста?

— Пожалуй.

— Он из деревни Миямото в провинции Мимасака?

-- Да. 

— Верно, «Мусаси» — это второй способ чтения иероглифов, которыми пишется имя «Такэдзо». Правильно?

— Какая тебе разница? Он твой друг?

— Нет, нет! Просто интересно!

— Мой тебе совет: не шляйся там, где не следует. Иначе нарвешься на серьезные неприятности. — Самурай побежал вслед за товарищами.

Матахати брел вдоль темнеющего рва, останавливаясь, чтобы посмотреть на звезды. Идти ему было некуда.

— Конечно, это он! — решил Матахати. — Поменял имя на «Мусаси» и стал профессиональным мастером меча. Наверняка в нем не осталось ничего от прежнего Такэдзо.

Матахати, заложив руки за пояс, стал носком сандалии-гэта пинать камешек. Он гнал камешек перед собой, мысленно представляя лицо Такэдзо.

— Еще не время, — пробормотал он. — Стыдно показаться перед ним в теперешнем виде. Я не хочу, чтобы он свысока смотрел на меня, я не совсем потерял гордость... Стая Ёсиоки, поймав его, учинит ему расправу. Жаль, что я не знаю, где он. Надо было бы предупредить его об опасности.

 

СТЫЧКА И ОТСТУПЛЕНИЕ

 

Вдоль узкой каменистой дороги к храму Киёмидзу лепились полуразвалившиеся домишки с крышами, похожими на щербатые зубы. Мох бахромой свисал с ветхих карнизов. Разогретая полуденным солнцем улица смердела соленой рыбой, поджаренной на угольях. Из одной лачуги вылетела миска и разбилась вдребезги о камни. Потом вышел человек лет пятидесяти, по виду ремесленник, за которым по пятам следовала босая жена со спутанными волосами и вислыми, как у коровы, грудями.

— Чем оправдаешься, бездельник? — пронзительно кричала она. — Бросаешь жену и детей голодать, болтаешься где-то, а потом, как червяк, приползаешь домой.

Из дома доносился рев детей. Неподалеку выла собака. Женщина, догнав мужа, вцепилась в собранный на макушке пучок волос и принялась лупить гуляку.

— Куда собрался, старый дурак?

Сбежавшиеся соседи пытались разнять семейную пару.

Мусаси, иронически улыбнувшись, повернулся к керамической лавке. Он давно стоял здесь, еще до семейной сцены, по-детски увлеченно следя за работой гончаров, которые сосредоточенно трудились, не замечая ничего вокруг. Они словно слились с глиной.

Мусаси захотелось попробовать себя в гончарном деле. Он с детства любил разные поделки. Ему казалось, он сможет без труда вылепить хотя бы чашку. В это время гончар лет шестидесяти принялся лопаточкой отделывать чайную чашку, и Мусаси, наблюдая за точными движениями чутких пальцев мастера, понял, что переоценил свои возможности.

«Сколько умения требуется, чтобы сделать такую простую вещь», — с изумлением подумал он.

Мусаси с недавних пор стал восхищаться мастерством других людей. Он проникся уважением к искусству, ремеслам, самой способности создавать что-то руками, особенно к навыкам, какими не владел сам.

В углу мастерской на прилавке, сколоченном из старых досок, стояли плошки, кувшины, чашечки для сакэ, горшки. Люди покупали их на память о храме Киёмидзу за небольшие деньги. Вдохновение, с каким работали гончары, подчеркивало убожество их обиталищ. Мусаси засомневался, что их выручки хватает на еду. Жизнь была суровее, чем казалось со стороны.

Наблюдая за мастерством, увлеченностью, сосредоточенностью, необходимыми для изготовления самых простых вещей, Мусаси подумал, сколько ему нужно трудиться для достижения совершенства в фехтовании. Мысль отрезвила его, поскольку у него порой мелькало сомнение, что он чересчур строго относился к себе после выхода из заключения в Химэдзи. На эти размышления его навели посещения школ боевого искусства в Киото, включая и школу Ёсиоки, на протяжении последних трех недель. Он полагал встретить в Киото людей, в совершенстве владеющих боевыми искусствами, ведь это была столица государства и бывшая резиденция сёгуната Асикаги. Киото всегда собирал лучших военачальников и легендарных воинов. Мусаси, однако, не нашел в столице ни одной школы военного мастерства, где он мог бы почерпнуть что-нибудь полезное для себя. Увиденное разочаровало его. Он выиграл все поединки, но не знал, побеждал ли он благодаря мастерству или из-за слабости противников. Страна пребывает в тяжелом положении, если все самураи такие же, как и побежденные им в Киото.

Мусаси возгордился своим мастерством. Сейчас он осознал опасность тщеславия и раскаялся в гордыне. Он мысленно отвесил низкий поклон выпачканному глиной старому гончару и направился вверх по крутому склону к храму Киёмидзу.

Он сделал несколько шагов, как его окликнули:

— Господин ронин!

— Вы меня? — обернулся Мусаси.

Он увидел человека в стеганой куртке, босоногого, с шестом на плече. По виду носильщик паланкина. Он говорил весьма грамотно для своего сословия.

— Ваша фамилия Миямото? - Да.

— Спасибо!

Человек зашагал к холму Тяван.

Мусаси видел, как он зашел в харчевню. Раньше, проходя мимо этого заведения, Мусаси видел там толпу носильщиков. Он не знал, кто послал одного из них, но пожелавший уточнить имя должен скоро появиться. Мусаси, немного подождав, продолжил путь наверх.

По дороге Мусаси останавливался перед знаменитыми храмами и произносил две молитвы: «Спаси сестру от несчастий!» и «Даруй испытания недостойному Мусаси! Пусть станет лучшим в стране мастером меча или погибнет!»

Достигнув вершины холма, Мусаси сел на камень и снял соломенную шляпу. Отсюда открывался прекрасный вид на Киото. Он сидел, обняв колени, и мечты о славном будущем захлестнули молодую душу.

«Хочу жить осмысленно. Я ведь рожден человеком».

Когда-то Мусаси читал о двух мятежных героях, живших в десятом веке, по имени Тайра-но Масакадо и Фудзивара-но Сумитомо, безудержно жаждавших славы и власти. Они договорились поделить Японию между собой, если победят в войнах. Не все в их истории достоверно, но Мусаси тогда подумал, как глупо и самонадеянно ставить столь грандиозную задачу. Сейчас же эти притязания не казались ему смешными. Его мечты были иными, но в них было сходство с прочитанным. Кому как не молодым мечтать о великом? Мусаси пытался представить, какое место он займет в мире.

Мусаси размышлял об Оде Нобунаге и Тоётоми Хидэёси, их плане объединения Японии, о многочисленных битвах, которые они вели для его осуществления. Сейчас было ясно, что путь к величию лежал не через битвы. Теперь люди желали только мира, за который они так долго страдали. Раздумывая о долгой борьбе, которую выдержал Токугава Иэясу для достижения своей цели, Мусаси убеждался, как трудно сохранить веру своим идеалам.

«Настали другие времена, — думал он. — У меня впереди целая жизнь. Я появился на свет слишком поздно, чтобы пойти по стопам Нобунаги или Хидэёси, но есть мир, который я мечтаю завоевать. Никто не остановит меня. У носильщика своя мечта».

Мусаси, очнувшись от грез, вернулся в реальную жизнь. У него был меч, и он избрал Путь Меча. Неплохо бы стать Хидэёси или Иэясу, но теперь их таланты уже не требовались. Иэясу крепко сбил страну воедино, в кровавых войнах нужды нет. В Киото, раскинувшемся в долине, быстро налаживалась мирная жизнь, в которой забылась шаткость недавнего прошлого.

Отныне главным для Мусаси станут меч и люди, причастные к Пути Меча. Через фехтование он постигнет человеческую сущность. Мусаси радовался, что в минуты прозрения ему открылась связь между боевыми искусствами и собственным представлением о величии. Из-за каменистой гряды вдруг выглянул носильщик. — Здесь! — крикнул он, указывая на Мусаси бамбуковым шестом. Мусаси увидел множество носильщиков, карабкавшихся вверх по склону. Он поднялся и зашагал к вершине холма, не обращая на них внимания, но вскоре понял, что путь перерезан. Держась на некотором удалении, носильщики окружили его плотным кольцом, выставив вперед шесты. Стоявшие сзади тоже застыли на месте. Один из них с ухмылкой заметил, что Мусаси погружен в изучение храмовой таблицы. Мусаси, стоя у основания лестницы к храму Хонгандо, действительно всматривался в почерневшую от непогоды таблицу под козырьком над входом в храм. Он от раздражения готов был припугнуть толпу боевым кличем. Он разделался бы с ними в мгновение ока, но ему неприлично связываться с чернью. Произошла какая-то ошибка, значит, они сами скоро разойдутся. Мусаси стоял, терпеливо перечитывая надпись на таблице: «Истинный обет».

— Она близко! — крикнул один из носильщиков. Носильщики вполголоса о чем-то переговаривались. Мусаси показалось, что они ободряют друг друга перед нападением. Храмовый двор со стороны западных ворот наполнился людьми — священнослужителями, богомольцами, торговцами. Они окружили Мусаси и носильщиков, с любопытством уставившись на ронина.

Со стороны холма Саннэн донеслись ритмичные возгласы, какими носильщики сопровождают переноску груза. Голоса слышались все громче, и вскоре на храмовом дворе появились двое носильщиков, тащивших на закорках старуху и деревенского самурая с усталым лицом.

— Стой! — скомандовала Осуги из-за спины носильщика.

Тот присел, и Осуги, живо соскочив на землю, поблагодарила его.

— На этот раз не уйдет! — сказала старуха дядюшке Гону.

Осуги и Гон были снаряжены так, словно до конца дней собирались странствовать.

— Где он? — спросила Осуги.

— Там, — показал в сторону храма носильщик.

Дядюшка Гон плюнул на рукоять меча и потер ее ладонью. Осуги Гон двинулись сквозь толпу.

— Не спешите! — посоветовал один из носильщиков.

— Крепкий парень! — добавил другой.

— Справитесь ли? — поинтересовался третий.

Носильщики подбадривали Осуги, остальные же зрители растерян но наблюдали за сценой.

— Неужели старая женщина бросит вызов ронину?

— Похоже.

— Она же совсем древняя! Спутник ее тоже едва держится на ногах. Верно, у них серьезная причина, коли решились схватиться с таким молодцом.

— Не иначе как семейная ссора.

— Смотри, смотри! Старика на драку настраивает. Есть же среди старух такие отчаянные!

Носильщик принес ковш воды для Осуги. Отпив, она передала его Гону со словами:

— Не волнуйся, нам нечего бояться. Такэдзо — соломенное пугало. Может, и выучился держать меч, но постиг, конечно, немного. Главное — выдержка.

Осуги уселась на ступенях храма Хонгандо в десяти шагах от Мусаси. Не обращая внимания ни на Мусаси, ни на толпу, она вынула четки и, закрыв глаза, зашевелила губами. Вдохновленный молитвенным рвением, дядюшка Гон сложил ладони и последовал примеру Осуги.

Картина приобретала комический оттенок, в толпе раздались смешки. Один из носильщиков резко повернулся к зевакам.

— Что смешного? Нечего склабиться, олухи! Старая женщина проделала долгий путь из Мимасаки в поисках шалопая, который скрылся с невестой ее сына. Два месяца она истово молится в этом храме, и вот наконец беглец нашелся.

— Самураи — особая порода, — рассуждал другой носильщик. — Сидеть бы старухе дома и пестовать внучат, так нет, она выполняет то, что по долгу положено ее сыну, отстаивая честь семьи. Разве она не заслуживает уважения?

— Мы ее поддерживаем не за чаевые, — вмешался третий. — Храбрая женщина! Возраста почтенного, но не боится вступить в бой. Мы I должны ее подбодрить. Справедливо помочь слабому. Если она проиграет, за ронина возьмемся мы!

— Правильно! Чего ждать? Не смотреть же со стороны, как ее убивают.

Волнение возрастало по мере того, как собравшиеся узнавали о причине воинственности Осуги. Зрители подбадривали носильщиков. Осуги спрятала четки. На храмовом дворе воцарилась тишина.

— Такэдзо! — выкрикнула старуха, взявшись левой рукой за эфес короткого меча, заткнутого за пояс.

Мусаси стоял молча. Он, казалось, не слышит Осуги. Удивленный поведением Такэдзо, дядюшка Гон принял боевую стойку и, набычившись, прокричал вызов. Мусаси хранил молчание — он не знал, что сказать. Он вспомнил Такуана, предупреждавшего его в Химэдзи о возможной встрече с Осуги. Мусаси не волновало появление Осуги, но ему не нравились разговоры носильщиков. Его глубоко задевала и та ненависть, которую неизменно питало к нему семейство Хонъидэн. Вся история, по сути, сводилась к мелким передрягам и сведениям счетов в деревушке Миямото. Будь здесь Матахати, недоразумение уладили бы.

Мусаси не знал, как ответить на вызов настырной старухи и старика самурая. Он растерянно смотрел на них, не проронив ни слова.

— Подлец! Он струсил! — крикнул один носильщик.

— Будь мужчиной! Дай старухе убить тебя! — вторил другой. Все поддерживали Осуги.

Старуха прищурилась, негодующе тряхнув головой. Строго посмотрев на носильщиков, она прикрикнула:

— Заткнитесь! Вы мне нужны как свидетели. Если нас убьют, вы доставите наши тела в Миямото. Я не нуждаюсь в вашей болтовне и помощи!

Вытащив наполовину короткий меч из ножен, Осуги сделала несколько шагов навстречу Мусаси.

— Такэдзо! — презрительно бросила она. — Такэдзо! Так тебя звали в деревне. Почему ты не откликаешься? Слышала, у тебя теперь красивое имя Миямото Мусаси, но для меня ты навсегда Такэдзо. Ха-ха-ха!

Голова старухи тряслась от смеха. Она, видимо, надеялась прикончить Мусаси с помощью языка, не доводя дела до мечей.

— Хотел скрыться от меня, переменив имя? Глупец! Я знала, что боги наведут меня на твой след. А теперь сражайся! Посмотрим, унесу ли я твою голову в деревню или ты чудом уцелеешь.

К старухе дребезжащим голосом присоединился дядюшка Гон:

— Ты укрывался от нас целых четыре года! Мы искали тебя все это время. Наконец наши молитвы здесь, в Киёмидзу, достигли цели, и боги отдали тебя в наши руки. Пусть я стар, но не намерен терпеть поражение от подлеца вроде тебя. Готовься к смерти.

Выхватив меч из ножен, Гон крикнул Осуги:

— Прочь с дороги!

— Что ты затеял, старый дурак? Трясешься от дряхлости! — гневно оборвала его Осуги.

— Пусть я стар, но божества храма защитят меня!

— Ты прав, Гон! С нами предки семейства Хонъидэн. Нам нечего бояться.

— Такэдзо! Выходи на бой!

— Чего ты ждешь?

Мусаси не шелохнулся. Он стоял как глухонемой, взирая на двух стариков с обнаженными мечами.

— В чем дело, Такэдзо? Испугался? — крикнула Осуги.

Она приняла боевую стойку и сделала шаг вперед, но, оступившись, г повалилась чуть ли не под ноги Мусаси. Толпа замерла. Кто-то крикнул:

— Он ее убьет!

— Скорее на помощь!

Дядюшка Гон остолбенел от неожиданности, уставившись на Мусаси.

К изумлению толпы Осуги подобрала выпавший меч и снова встала рядом с Гоном в боевой стойке. 

— В чем дело, олух? — крикнула она. — Меч у тебя в руке или красивая безделка?! Или не знаешь, как им пользоваться?

Лицо Мусаси оставалось непроницаемым, как маска, но наконец он произнес громовым голосом:

— Я не могу.

Он двинулся к старикам, и те невольно отпрянули в разные стороны.

— Ты куда, Такэдзо?

— Я не могу применить меч.

— Стой! Почему ты не дерешься?

— Я вам сказал, что не могу.

Мусаси шел напролом, не глядя по сторонам. Он рассек толпу, не заметив ее.

Опомнившись, Осуги закричала:

— Удирает! Держите его!

Толпа ринулась на Мусаси, но он как сквозь землю провалился, когда его уже было схватили. Изумление толпы было неописуемым. Глаза смотрели тупо и непонимающе. Разбившись на группки, люди суетливо сновали по окрестностям до заката. Беглеца искали под полом храмовых построек, в соседних рощах. Позднее, когда люди возвращались вниз с холмов Саннэн и Тяван, кто-то клялся, что видел, как Мусаси с проворностью кошки вскочил на высоченную стену у западных ворот и скрылся. Никто не поверил, особенно Осуги и дядюшка Гон.

 

ВОДЯНОЙ-КАППА

 

Тяжелые удары цепов на току, заставленном рисовыми снопами, разносились по поселку на северо-западной окраине Киото. Набухшие от затяжных дождей соломенные крыши нависали над ветхими домишками. Это была «ничья земля», отделявшая столицу от сельской местности. Жили здесь так бедно, что в сумерках дым от кухонных очагов поднимался всего над несколькими домами.

Большие и корявые иероглифы на тростниковой шляпе, подвешенной под карнизом одного из домишек, оповещали прохожих, что здесь находится постоялый двор. Заведение, конечно, самого дешевого пошиба. В нем останавливались непритязательные путники, которые платили только за место на полу. За более удобный ночлег взималась дополнительная плата, но такую роскошь позволяли себе редкие постояльцы.

Около фусума, перегородки, разделяющей кухню с земляным полом и комнату с очагом, стоял мальчик. Он опирался на скатанный в рулон соломенный мат-татами.

— Добрый вечер! Есть кто-нибудь?

Это был посыльный из придорожной лавки, такой же убогой и грязной, как и все в поселке. Голос мальчика звучал не по годам зычно. На вид ему было лет одиннадцать, мокрые от дождя волосы свисали на уши. Он походил на маленького водяного-каппу с лубка. Одет он был тоже на посмешище — кимоно до бедер с несуразными рукавами, толстая веревка вместо пояса. Спину мальчика заляпала грязь из-под деревянных сандалий-гэта.

— Это ты, Дзё? — отозвался из задней комнаты хозяин постоялого двора.

— Принести сакэ?

— Сегодня не надо. Постоялец пока не вернулся, а мне не требуется.

— Он наверняка захочет. Принесу, как обычно.

— Захочет, так я сам зайду к вам.

Мальчику не хотелось уходить, не получив заказа.

— А вы что делаете?

— Пишу письмо. Хочу послать завтра с конной почтой в Кураму. Писать трудновато. Ломит спину. Иди, не мешай!

— Чудеса! Вы уже такой старый, что не можете сгибаться, а до сих пор не выучились как следует писать.

— Хватит! Еще одно слово и отведаешь хворостины.

— Давайте я напишу.

— Будто умеешь!

— Умею, — уверенно сказал мальчик, входя в комнату. Он заглянул

в письмо через плечо хозяина и рассмеялся.

— Вы хотели, верно, написать «картошка», а у вас получился иероглиф «шест».

— Замолчи!

— Молчу! На ваши каракули страшно смотреть. Что вы хотите послать друзьям — картошку или шесты?

— Картошку.

Мальчик, прочитав письмо до конца, заявил:

— Никуда не годится! Никто не поймет, о чем это письмо.

— Напиши сам, если ты такой умный.

— Хорошо. Объясните, что вы хотите сообщить. Дзётаро уселся и взял кисть.

— Неуклюжий болван! — воскликнул старик.

— Почему это я неуклюжий? Это вы не умеете писать.

— У тебя из носа капает на бумагу.

— Виноват. Отдайте мне этот лист как плату за услугу. Дзётаро высморкался в испорченный лист.

— Так о чем письмо?

Уверенно держа кисть, мальчик быстро писал под диктовку. Письмо было окончено, когда пришел постоялец. От дождя он накинул на голову мешок из-под угля, подобранный где-то по пути. Мусаси остановился у входа, выжимая мокрые рукава кимоно.

— Цветы сливы опали от ливня, — проворчал он.

За двадцать дней Мусаси так привык к постоялому двору, что он казался ему домом. Каждое утро он видел усыпанное розовым цветом сливовое дерево у ворот. Сейчас мокрые лепестки лежали в грязи.

Мусаси остановился, удивленно глядя на сидевших голова к голове мальчика из винной лавки и старика хозяина. Он тихо подошел и украдкой заглянул через плечо хозяина. Дзётаро проворно спрятал кисть и лист бумаги за спину.

— Подглядывать нельзя! — сказал он.

— Дай посмотреть, — попросил Мусаси.

— Не дам! — упрямо ответил Дзётаро.

— Брось дурака валять, дай взглянуть! - Настаивал Мусаси.

— При условии, что вы купите сакэ.

— Вот к чему ты клонишь! Хорошо.

— Пять кувшинчиков?

— Столько не надо. -- Три?

— Тоже многовато.

— Сколько вы хотите? Не будьте скрягой! I

— Скрягой? Ты знаешь, что я — бедный фехтовальщик. У меня нет лишних денег, чтобы сорить ими.

— Ладно, я сам отмерю, не тратя ваших денег. Но взамен вы расскажете мне что-нибудь интересное.

Сделка состоялась, и довольный Дзётаро зашлепал по лужам к винной лавке.

Мусаси внимательно прочитал письмо. Потом спросил у хозяина:

— Правда он написал?

— Да. Диву даешься. Мальчишка очень смышленый.

Мусаси пошел к колодцу, окатился холодной водой и переоделся в сухое. Старик тем временем повесил котелок над очагом, поставил чашку для риса и подал маринованные овощи. Вернувшись в кухню, Мусаси сел у очага.

— Куда запропастился маленький негодник? — бормотал старик. — Неужели так трудно принести сакэ из соседней лавки.

— Сколько лет мальчику?

— Говорит, одиннадцать.

— Выглядит старше.

— Так ведь с семи лет прислуживает в винной лавке. Видит разных людей: погонщиков лошадей, ремесленников, путешественников, всех не перечислить.

— Где он научился так хорошо писать?

— Он и впрямь так умело пишет?

-- Видно, что детская рука, но в почерке есть что-то особое, я бы сказал, прямодушие. Если бы речь шла о фехтовальщике, я назвал бы это широтой натуры. Из мальчика выйдет толк.

— В каком смысле?

— Будет настоящим человеком.

— Да? — Старик хмуро поднял крышку с котелка, проворчав: — До сих пор не явился. Где-то болтается.

Хозяин надел гэта и собрался было в винную лавку, когда прибежал Дзётаро.

— Где тебя носило? — спросил старик. — Почему гости должны

ждать?

— Не мог выбраться раньше. В лавке сидел совсем пьяный человек,

он схватил меня и долго расспрашивал.

— О чем?

— О Миямото Мусаси.

— Ты, конечно, болтал без умолку.

— Какая разница? Вся округа знает, что произошло в Киёмидзу. Наша соседка и дочь мастера-лакировщика были в тот день в храме и все видели.

— Хватит об этом, — умоляющим тоном проговорил Мусаси. Наблюдательный мальчишка, уловив настроение Мусаси, сказал:

— Можно посидеть немного с вами?

Дзётаро принялся отмывать ноги, прежде чем войти в комнату с очагом.

— Оставайся, коли не получишь нагоняй от хозяина лавки.

— Сейчас я ему не нужен.

— Ладно.

— Я подогрею сакэ. У меня хорошо получается.

Дзётаро поставил кувшинчик в горячую золу, и вскоре сакэ было готово.

— Ты ловкий, — одобрил Мусаси.

— Вы любите сакэ?

-Да.

— Но от бедности пьете мало.

— Верно.

— Я думал, что мастера боевых искусств служат у богатых даймё и получают большое жалованье. Один гость в нашей лавке рассказывал, что Цукахара Бокудэн имел обыкновение выезжать в сопровождении семи или восьми десятков слуг, с запасными лошадями и соколом.

— Верно.

— А знаменитый воин по имени Ягю, который служил дому Токугавы, имел доход в десять тысяч коку риса.

— И это правда.

— Почему же вы бедный?

— Я еще учусь.

— Сколько вам будет лет, когда вы заведете учеников?

— Не знаю, появятся ли они.

— Почему? Разве вы плохой мастер?

— Ты знаешь, что говорят люди, видевшие меня в храме. Как ни крути, но я бежал.

— Все твердят, что сюгёся с постоялого двора, то есть вы, — слабак. Я выхожу из себя от этих сплетен. — Дзётаро поджал губы.

— Зачем сердиться? Не о тебе же злословят?

— Обидно за вас. Сын бумажника, сын медника и другие парни иногда собираются на задворках лаковой мастерской и тренируются с мечом. Почему бы вам не побить кого-нибудь из них?

— Если ты просишь, согласен.

Мусаси трудно было отказать Дзётаро, потому что он сам в душе оставался мальчишкой и хорошо понимал юного собеседника. Мусаси помимо воли тянуло ко всему, что могло бы заменить тепло родной семьи, которого он лишился с детских лет.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — предложил Мусаси. — Теперь я буду спрашивать. — Ты где родился?

— В Химэдзи.

— Так ты из провинции Харима?

— Да, а вы из Мимасаки, как я слышал.

— Верно. Чем занимается твой отец?

— Он был самураем. Настоящим, честным до мелочей самураем. Мусаси удивился, но ответ Дзётаро прояснил многое, включая и грамотность мальчика. Мусаси спросил, как зовут отца Дзётаро.

— Аоки Тандзаэмон. Он получал пятьсот коку риса, но оставил службу у сюзерена, когда мне было семь лет, и перебрался в Киото, как ронин. Истратив все деньги, он пристроил меня в винную лавку, а сам удалился монахом в храм. Я не хочу оставаться в лавке. Хочу быть самураем, как отец, и владеть мечом, как вы. Ведь это лучший способ стать самураем?

Помолчав, Дзётаро серьезно добавил:

— Я хочу стать вашим учеником и вместе с вами бродить по стране. Возьмете?

Выдав сокровенное желание, Дзётаро решительным видом показывал, что отрицательный ответ его не устроит. Он, конечно, и не подозревал, что обращается к человеку, который причинил его отцу бесчисленные неприятности. Мусаси нелегко было отказать мальчику. Мусаси размышлял над судьбой несчастного Аоки Тандзаэмона, а не над тем, что ответить Дзётаро. Мусаси сочувствовал Тандзаэмону. Путь Воина — постоянная игра с судьбой, самурай всегда должен быть готов к смерти — собственной или соперника. Размышляя о превратностях судьбы, Мусаси впал в грустную задумчивость. Хмель быстро прошел. Он чувствовал себя одиноким.

Дзётаро упрямо ждал ответа. Он не обращал внимания на хозяина постоялого двора, пытавшегося выпроводить его, чтобы Мусаси отдохнул.

Дзётаро схватил Мусаси за руку, потом вцепился в рукав и, в конце концов, разразился слезами.

Мусаси от безвыходности согласился:

— Ну, довольно! Станешь моим учеником, но только с разрешения

своего хозяина.

Ликующий Дзётаро умчался в винную лавку.

На следующее утро Мусаси встал рано, оделся и сказал хозяину:

— Приготовьте мне в дорогу какой-нибудь еды. Приятно было пожить у вас здесь несколько недель, но мне пора отправиться в Нару.

— Покидаете нас? — удивился старик неожиданному отъезду Мусаси. — Вам, вероятно, надоел назойливый мальчишка?

— Нет, дело не в нем. Я давно собирался посмотреть в Наре знаменитые поединки копьеносцев в храме Ходзоин. Надеюсь, что Дзётаро не причинит вам хлопот, узнав о моем уходе.

— Не беспокойтесь! Он ведь ребенок. Всплакнет и забудет.

— Вряд ли хозяин лавки его отпустит, — проговорил Мусаси, выходя на улицу.

От вчерашней непогоды не осталось и следа. Теплый ветерок ласкал кожу Мусаси, как бы сглаживая вину за вчерашний пронизывающий ветер.

Вода в реке Камо поднялась и неслась мутным потоком. На деревянном мосту на улице Сандзё самураи проверяли всех прохожих. Мусаси объяснили, что проверка устроена по причине скорого приезда сегуна. В столицу уже прибыла первая группа крупных и средних даймё. Из города удаляли опасных ронинов. Мусаси, сам ронин, с готовностью ответил на все вопросы и получил разрешение продолжить путь.

Проверка навела его на размышление о собственной участи странствующего ронина, который не служил ни клану Токугавы, ни их соперникам в Осаке. Побег из дома и участие в битве при Сэкигахаре на стороне Осаки объяснялись семейной традицией. Его отец верно служил Симмэну, князю Иги. Тоётоми Хидэёси умер за два года до битвы, сторонники, верные его сыну, взяли сторону Осаки. В Миямото Хидэёси считался величайшим из героев. Мусаси помнил сказания о подвигах легендарного воина, которые любил слушать по вечерам, сидя у очага. Воспитание, полученное в детстве и юности, жило в его душе, и сейчас Мусаси не колеблясь встал бы на сторону Осаки.

Мусаси многому научился со времени первых приключений юности. Сейчас он понимал, что его поведение в семнадцатилетнем возрасте было глупым и бесцельным. Преданная служба сюзерену не сводится к тому, чтобы слепо бросаться в драку, размахивая копьем. Самурай должен пройти весь путь до грани смерти. Самурай свершил нечто достойное и важное, если умирает с молитвой на устах за победу сюзерена. Теперь Мусаси так определял суть долга. В те далекие дни он и Матахати не имели представления о долге. Они жаждали славы, вернее, хотели легкой жизни без особых усилий со своей стороны. Странно, что они испытывали такие чувства. Мусаси благодаря Такуану постиг, что жизнь — бесценное сокровище, которое они с Матахати ни во что не ставили. Легкомысленно рисковали жизнью за жалкое жалованье самурая. Задним умом Мусаси понимал безрассудство их юности.

Мусаси незаметно для себя достиг Дайго, местечка к югу от города, и остановился передохнуть, потому что от быстрой ходьбы его прошиб пот.

— Подождите! Не уходите! — послышался издалека голос.

Посмотрев вниз на горную дорогу, Мусаси разглядел фигурку маленького водяного Дзётаро, бегущего со всех ног вверх по дороге. Вскоре мальчик сердито смотрел в глаза Мусаси.

— Вы меня обманули! — кричал Дзётаро. — Почему вы так поступили?

Мальчик запыхался, лицо его горело, слова были полны горечи. Он едва сдерживал слезы. Мусаси, не сдержавшись, рассмеялся, глядя на одежду мальчика. Вместо обычного одеяния на Дзётаро было кимоно, которое, правда, едва прикрывало колени, а рукава кончались на локтях. Деревянный меч за поясом был больше мальчика, тростниковая шляпа, болтавшаяся за спиной, напоминала зонт.

Браня Мусаси за нарушение слова, мальчик разразился слезами. Мусаси, обняв его, пытался успокоить ребенка, но Дзётаро безутешно рыдал, решив, верно, что в безлюдных горах нет свидетелей его плача.

— Тебе нравятся плаксы? — сказал наконец Мусаси.

— Мне все равно! — всхлипывал Дзётаро. — Вы взрослый, но обманули меня. Обещали взять в ученики и тайком ушли. Разве это достойно взрослого?

— Прости меня! — отозвался Мусаси.

От простых слов мальчик разрыдался еще громче.

— Хватит слез! — сказал Мусаси. — Я не хотел тебе лгать. У тебя есть отец и хозяин лавки. Я не мог увести тебя без разрешения хозяина, поэтому просил договориться с ним. Я не верю, что он тебя отпустил.

— Но почему вы не дождались ответа?

— Именно за это я извинился. Ты действительно говорил с хозяином?

— Да, — ответил мальчик, всхлипывая и сморкаясь в сорванные с дерева листья.

— Что он сказал?

— Отпустил меня.

— Правда?

— По его словам, ни один приличный воин или школа не возьмет такого сорванца, как я. Живший на постоялом дворе самурай — слабак, поэтому я ему под стать. Сказал, что я могу нести ваши вещи, и подарил на прощанье вот этот меч.

Рассуждения хозяина лавки вызвали у Мусаси улыбку.

— Потом я пришел на постоялый двор, — продолжал мальчик. — Старика не было, и я позаимствовал шляпу, которая висела под карнизом на крючке.

— Но это же вывеска заведения!

— Все равно. Она пригодится в дождь.

Судя по поведению Дзётаро, он считал все формальности, включая заверения в преданности, выполненными, поэтому возомнил себя произведенным в ученики Мусаси. Мусаси скрепя сердце смирился с присутствием мальчика. Быть может, оно и к лучшему. Мусаси сыграл не последнюю роль в том, что Тандзаэмон лишился служебного положения, поэтому стоило благодарить судьбу за дарованную возможность позаботиться о младшем Аоки. Так будет справедливо.

Дзётаро успокоился. Вдруг, что-то вспомнив, он полез за пазуху.

— Совсем забыл! Это вам, — сказал он, доставая письмо.

— Откуда оно у тебя? — спросил Мусаси, с интересом осматривая письмо.

— Помните, вчера я рассказывал о ронине, который много пил и расспрашивал о вас?

-Да.

— Когда я вернулся в лавку, он все еще сидел там. Он снова спрашивал о вас. Ну и пьяница! Один выдул целую бутылку сакэ! Потом написал это письмо и велел передать вам.

Мусаси, удивленно склонив голову набок, сломал печать. Взглянув сначала на подпись, он понял, что послание от Матахати, который действительно был крепко пьян, когда его писал. Казалось, иероглифы были навеселе. Мусаси, читая письмо, переживал и радость былого, и печаль. Не только почерк, но и содержание было невразумительным и путаным.

«После того как я покинул тебя на горе Ибуки, я никогда не забывал нашу деревню. Я не забывал старого друга. Случайно я услышал твое имя в школе Ёсиоки. Я был в растерянности тогда и не мог решить, встречаться с тобой или нет. Сейчас я в винной лавке. Много выпил».

Первые строки можно было разобрать, но дальше следовало что-то странное.

«После того как мы расстались, меня заперли в клетку похоти, и лень въелась в мои кости. Пять лет прошли в тупом безделье. Ты сейчас знаменит в столице как мастер меча. Пью за твое здоровье. Говорят, что Мусаси трус, гораздый лишь на бегство от вызова. Другие утверждают, что ему нет равных во владении мечом. Мне безразлично, правда это или ложь. Я просто счастлив, что твой меч заставил столицу говорить о тебе.

Ты умный. Ты сможешь проделать свой путь с помощью меча. Вспоминаю прошлое и думаю, почему я стал таким? Какой же я дурак! Глупый неудачник вроде меня должен умереть от стыда при встрече с таким мудрым другом, как ты. Не спеши осуждать меня! Впереди жизнь, и никто не знает, что принесет нам будущее. Не хочу встречаться с тобой сейчас, но настанет день, когда я захочу увидеться. Молюсь за твое здоровье».

Приписка, нацарапанная торопливыми иероглифами, извещала о том, что недавнее происшествие взбудоражило школу Ёсиоки, что Мусаси повсюду ищут, что ему следует остерегаться. Письмо завершалось следующими строками:

«Тебе нельзя умирать сейчас, когда ты вступил на стезю славы. Достигнув чего-то, я найду тебя, и мы вспомним былые дни. Береги себя, живи, потому что ты пример для меня».

Матахати, несомненно, желал ему добра, но чего-то недоговаривал. Зачем так хвалить друга и тут же поносить себя? «Почему, — думал Мусаси, — не написать просто: мы давно не виделись, давай встретимся и не спеша поговорим».

— Дзё, ты узнал адрес этого человека? - Нет.

— Его знают в лавке?

— Вряд ли.

— Он часто заходит к вам?

— Нет. Я видел его в первый раз.

Мусаси подумал, что немедленно вернулся бы в Киото, знай он, где живет Матахати. Он хотел поговорить с другом детства, вразумить его, пробудить в нем юношеский пыл. Матахати оставался для него другом, и Мусаси хотел вытащить его из состояния безразличия, которое губило Матахати. Мусаси, конечно, хотел, чтобы Матахати объяснил своей матери, как она заблуждается, преследуя Такэдзо.

Мусаси и Дзётаро молча шли по дороге. Они спускались с горы Дайго, внизу уже виднелся перекресток Рокудзидзо.

— Дзё, у меня есть просьба к тебе, — вдруг сказал Мусаси мальчику.

— Слушаю!

— Хочу послать тебя с поручением. - Куда?

— В Киото.

— Откуда я только что пришел?

— Да. Отнеси письмо в школу Ёсиоки на улицу Сидзё. Расстроенный Дзётаро пнул камень.

— Не хочешь? — спросил Мусаси, в упор глядя на мальчика. Дзётаро неуверенно покачал головой.

— Я бы пошел, но мне кажется, что вы просто хотите избавиться , от меня.

Мусаси почувствовал неловкость от подозрений Дзётаро. Ведь он подорвал веру мальчика в слово старших.

— Нет! — решительно возразил Мусаси. — Самурай не лжет. Прости меня за то, что произошло утром. Случилось недоразумение.

— Хорошо, я отнесу.

У перекрестка они зашли в харчевню под названием «Рокуамида» и заказали обед.

Мусаси сел писать письмо Ёсиоке Сэйдзюро:

 

«Мне передали, что Вы и Ваши ученики разыскивают меня. Сейчас я нахожусь на горной дороге Ямато и намерен странствовать в окрестностях Иги и Исэ в течение года для продолжения занятий фехтованием. Сейчас я не намерен менять свои планы. Разделяю Ваше сожаление, что нам не довелось встретиться во время моего посещения Вашей школы. Хочу сообщить, что вновь буду в столице в первый или второй месяц будущего года. К той поре я надеюсь значительно усовершенствовать мастерство. Полагаю, что и Вы не будете пренебрегать тренировками. Позор падет на процветающую школу Ёсиоки Кэмпо, если она потерпит еще одно поражение, как случилось в мой недавний визит. С почтением шлю Вам пожелания доброго здоровья.

Симмэн Миямото Мусаси Масана».

 

Письмо было вежливым, но не оставляло сомнений в том, что Мусаси уверен в своем превосходстве. Мусаси исправил адрес, приписав к имени Сэйдзюро и учеников школы. Отложив кисть, Мусаси вручил письмо Дзётаро.

— Его можно бросить в ворота школы? — спросил мальчик.

— Нет! Ты должен постучать в главные ворота и отдать письмо слуге.

— Понял.

— Я бы попросил тебя еще об одной услуге, но думаю, что она затруднительна.

-- Что?

— Не найдешь человека, который прислал мне письмо? Его имя Хонъидэн Матахати. Он мой старинный друг.

— Никакого труда.

— Серьезно? Как же ты его отыщешь?

— Обойду все питейные заведения и разузнаю. Мусаси рассмеялся.

— Здорово придумал! Из письма Матахати я понял, что он кого-то знает в школе Ёсиоки. Не лучше ли спросить о нем там?

— Что делать, когда я найду его?

— Передай, что на Новый год с первого по седьмое число я каждое утро буду ждать его на большом мосту на улице Годзё. Попроси его прийти туда в один из дней.

- Все?

— Да. Еще скажи, что я очень хочу его видеть.

— Понятно! А вас где искать?

— Спросишь в Ходзоине. Как только доберусь до Нары, отправлюсь туда. Ходзоин — храм, знаменитый монахами, которые владеют особой техникой сражения на копьях.

— Правду говорите?

— Ха-ха-ха! Какой недоверчивый! Не беспокойся. Если я не сдержу обещания, можешь отсечь мне голову.

Мусаси все еще смеялся, выходя из харчевни. Он направился в Нару, а Дзётаро побежал в сторону Киото. Перекресток дорог представлял собой неразбериху из людей в тростниковых шляпах, мелькающих в воз-Духе ласточек, ржущих лошадей. Протискиваясь в толкучке, Дзётаро оглянулся. Мусаси стоял, глядя ему вслед. Они издалека улыбнулись друг Другу, и каждый пошел своей дорогой.

 

ВЕСЕННИЙ ВЕТЕРОК

 

Акэми полоскала кусок ткани в реке Такасэ и пела песню, услышанную на представлении Окуни Кабуки. Извивающаяся в струях воды узорная материя напоминала цветы вишни, подхваченные ветром.

Ветерок любви залетел

В рукав кимоно.

Руки не поднять,

Неужели любовь тяжела?

Дзётаро стоял на дамбе. Он был в веселом настроении и одаривал всех дружелюбной улыбкой.

— Тетя, вы хорошо поете! — крикнул он.

— Глупость какая! — распрямилась Акэми. Ее взору предстал смешной мальчишка в огромной шляпе и с длинным деревянным мечом.

— Ты кто? Почему называешь меня «тетя»? Я не старая!

— Ладно. Хорошенькая юная девица. Подходит?

— Прекрати! — рассмеялась Акэми. — Мал еще, чтобы отпускать комплименты. Вытри нос!

— Я просто хотел спросить.

— Ой! — вдруг всполошилась Акэми. — Лоскут уплыл!

— Не беспокойся!

Дзётаро помчался вдоль берега и выловил ткань мечом. «Меч хоть на это сгодился!» — мелькнуло у него в голове. Акэми, поблагодарив мальчика, спросила, не может ли она ему помочь.

— Где находится «Ёмоги»?

— Совсем рядом, это наше заведение.

— Приятная весть. Я долго искал.

— Зачем? Ты откуда?

— Оттуда, — неопределенно махнул рукой Дзётаро.

— А поточнее?

Дзётаро на мгновение задумался.

— Сам толком не знаю. Акэми хихикнула.

— Ерунда. А зачем тебе в «Ёмоги»?

— Ищу человека по имени Хонъидэн Матахати. В школе Ёсиоки мне сказали, что его можно найти в «Ёмоги».

— Но его здесь нет.

— Врешь!

— Правда. Он жил с нами, но недавно ушел. - Куда?

— Не знаю.

— Кто-то у вас должен знать?

— Моя мать тоже не знает. Он просто сбежал.

— Неужели?

Мальчик присел на корточки, растерянно уставясь на реку.

— Что же мне делать?

— Кто тебя прислал?

— Мой учитель.

— А он кто?

— Его зовут Миямото Мусаси.

— Ты принес письмо?

— Нет! — замотал головой Дзётаро.

— Хорош гонец! Не знает, откуда и зачем явился с пустыми руками!

— Я должен передать послание устно.

— Какое? Боюсь, что Матахати больше не вернется, но если объявится, я бы сообщила ему.

— По-моему, я не должен доверяться посторонним.

— Как хочешь. Решай сам.

— Ладно. Мусаси сказал, что очень хочет увидеть Матахати. Он будет ждать Матахати каждое утро с первого по седьмое число Нового года на большом мосту на улице Годзё. Пусть Матахати придет на мост в один из указанных дней.

Акэми невольно расхохоталась.

— Впервые слышу такое! Мусаси, значит, шлет послание Матахати сейчас, сообщая о свидании в будущем году? Твой учитель такой же чудак, как и ты!

Дзётаро нахмурился, возмущенно вздернув плечи.

— Не нахожу ничего смешного! Акэми наконец справилась со смехом.

— Ты рассердился?

— Конечно! Я вежливо попросил тебя о помощи, а ты хохочешь, как

безумная.

— Прости меня, я и правда со странностями. Больше не засмеюсь.

Если Матахати вернется, я передам ему твое послание.

— Обещаешь?

— Клянусь!

Закусив губу, чтобы не улыбнуться, Акэми спросила:

— Повтори имя человека, который прислал тебя.

— Память у тебя неважная. Миямото Мусаси.

— Как ты пишешь «Мусаси»?

Подняв бамбуковую щепку, Дзётаро нацарапал на песке два иероглифа.

— Это ведь читается «Такэдзо»! — воскликнула Акэми.

— Его имя не Такэдзо, а Мусаси.

— Да, но эти иероглифы можно прочитать и как «Такэдзо».

— Упряма же ты! — проворчал Дзётаро, швыряя щепку в воду. Акэми немигающим взглядом смотрела на иероглифы, начертанные на песке. Подняв глаза на Дзётаро, она внимательно оглядела его с головы до ног.

— Твой Мусаси случаем не из Ёсино в провинции Мимасака? —

тихо спросила она.

— Да. Я из Харимы, а он из деревни Миямото соседней провинции Мимасака.

— Он высокий и сильный? И не бреет макушку?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Я помню, он однажды рассказал мне, что в детстве у него на макушке вскочил громадный чирей, от которого остался шрам. Если он будет брить макушку, как все самураи, безобразный шрам будет виден.

— Он тебе рассказал? Когда?

— Пять лет назад.

— Ты знаешь моего учителя так давно?

Акэми не отвечала. Нахлынувшие воспоминания захватили ее так, что ей трудно было говорить. Со слов мальчика она убедилась, что Мусаси и Такэдзо — одно лицо. Акэми страстно захотелось его увидеть. Ей опротивели проделки матери, она видела, как гибнет Матахати. С первого взгляда Акэми приглянулся Такэдзо, и годы убедили ее в правильности первого впечатления. Она радовалась, что до сих пор не вышла замуж. Такэдзо совсем не похож на Матахати!

Акэми не раз обещала себе никогда не связывать свою судьбу с типами, которые пьянствовали в «Ёмоги». Она презирала таких мужчин, храня в сердце образ Такэдзо. Ее не покидала надежда когда-нибудь встретить его. Такэдзо представлялся в ее мечтах, когда она пела любовные песни.

Посчитав задание выполненным, Дзётаро сказал:

— Мне пора. Не забудь все передать Матахати, если он вернется.

Дзётаро засеменил по узкой тропке на гребне дамбы.

 

Воловья упряжка тащила гору мешков с рисом или чечевицей, а может, и другого местного продукта. Гору венчала надпись, сообщавшая, что это подношение истовых верующих храму Кофукудзи в Наре. Этот храм знал даже Дзётаро, поскольку Кофукудзи был символом Нары.

Глаза Дзётаро вспыхнули озорным блеском. Догнав повозку, он забрался на нее, даже ухитрился присесть незаметно для извозчика. Мешки не только скрывали его, на них можно было удобно откинуться.

По обе стороны дороги тянулись поля с ровными рядами ухоженных чайных кустов. Вишня только зацветала. Крестьяне возделывали поля, молясь о том, чтобы в этом году земли не потоптали ноги солдат и копыта лошадей. Женщины, склонившись над ручьями, мыли овощи. Горный тракт Ямато жил мирной жизнью.

«Мне здорово повезло», — думал Дзётаро, устраиваясь поудобнее среди мешков. Его клонило в сон. Когда колесо наезжало на камень и телегу встряхивало, Дзётаро таращил глаза, мысленно благодаря дорогу, не дававшую ему проспать Нару. Езда была вдвойне приятна — не надо было идти пешком, и путь до Нары укоротился.

На выезде из деревни Дзётаро сорвал на ходу лист камелии. Приложив его к губам, он стал насвистывать мелодию. Извозчик оглянулся, но никого не увидел. Свист не умолкал, извозчик несколько раз поворачивал голову назад, потом, остановив воз, пошел вокруг телеги.

Дармовой попутчик ему не понравился, и возница принялся дубасить мальчишку, а тот начал оглушительно вопить.

— Ты что здесь делаешь? — орал извозчик.

— Разве я мешаю вам?

- Да!

— Не вы же впряжены в телегу?

— Наглый сорванец! — истошно заорал извозчик, швырнув Дзётаро на землю.

Тот мячиком откатился к дереву. Телега двинулась дальше. Скрип удалявшихся колес звучал словно смех над незадачливым Дзётаро.

Он поднялся с земли и вдруг обнаружил пропажу бамбукового пенала, в котором находился ответ из школы Ёсиоки. Пенал висел у него на шее на шнурке. Мальчик принялся шарить вокруг, но безуспешно. Потеряв надежду, он ходил кругами, уставившись в землю. Молодая женщина, одетая по-дорожному, в широкополой шляпе, наполовину закрывавшей лицо, остановилась рядом.

— Ты что-то потерял? — спросила она.

Дзётаро, мельком взглянув на нее, кивнул и снова уставился себе под ноги.

— Там были деньги?

Поглощенный поисками, Дзётаро бросил отрицательный ответ, не обращая внимания на женщину.

— Ты ищешь бамбуковый пенал, не очень длинный и со шнурком? Дзётаро подскочил от удивления.

— Откуда вы знаете?

— Так это за тобой гонялись возчики, браня за то, что ты дразнил их лошадей?

— Э-э... Ну и что?

— Когда ты удирал от них, шнур, верно, порвался. Пенал упал на, дорогу, и его подобрал какой-то самурай, который как раз разговаривал с возчиками. Вернись и забери свой пенал у него.

— А вы ничего не напутали?

- Нет.

— Спасибо!

Дзётаро сделал несколько шагов, и молодая женщина окликнула его:

— Подожди! Не надо никуда бежать. Я вижу того самурая, он направляется сюда. Вон тот, в рабочих хакама.

Дзётаро, застыв на месте, впился глазами в незнакомца.

Это был внушительного вида мужчина лет сорока. Все в нем было крупнее обычного — рост, иссиня-черная борода, широкие плечи, мощная грудь. На кожаные носки у него были надеты соломенные сандалии-дзори, ноги, казалось, попирали землю. Дзётаро с первого взгляда понял, что перед ним выдающийся воин, состоящий на службе у очень знатного даймё. Оробев, мальчик боялся подать голос.

Самурай, к счастью, заговорил первым, подозвав к себе Дзётаро:

— Не ты ли, разиня, обронил бамбуковый пенал перед храмом Мам-пукудзи?

— Это он! Вы нашли его?

— Не знаешь, что надо прежде сказать слово «спасибо»?

— О, простите! Благодарю вас, господин.

— В пенале важное письмо. Когда хозяин посылает тебя с поручением, ты не должен останавливаться по дороге, дразнить лошадей, цепляться за телеги и отвлекаться на посторонние дела.

— Да, господин! Вы заглянули внутрь?

— Разумеется. Когда что-то находишь, то разглядываешь вещь и потом возвращаешь хозяину. Я не сломал печать на письме. Теперь ты должен проверить, все ли в порядке.

Дзётаро, сняв колпачок пенала, заглянул внутрь. Убедившись, что письмо невредимо, он повесил пенал на шею и мысленно поклялся не потерять его.

Женщина, казалось, радовалась не меньше Дзётаро.

— Вы очень добры, господин, — поблагодарила она самурая, как бы извиняясь за недостаточную учтивость мальчика.

Все трое зашагали по дороге.

— Мальчик с вами? — спросил самурай.

— Нет, впервые вижу его. Самурай улыбнулся:

— Вместе вы и правда выглядели бы странно. Он — потешный дьяволенок. И на шляпе надпись «Сдаем ночлег».

— Он по-ребячьи непосредственный, поэтому такой милый. Мне он нравится. Ты куда идешь? — спросила женщина, обратившись к мальчику.

Шагая между взрослыми, Дзётаро повеселел.

— В Нару, в храм Ходзоин.

Внимание Дзётаро привлек узкий длинный предмет, завернутый в парчу, который выглядывал из-под оби девушки.

— У вас тоже пенал с письмом? Смотрите не потеряйте!

- Пенал? Где?

- В оби. Девушка рассмеялась.

— Это не пенал, малыш, а флейта.

— Флейта?

Дзётаро горящим от любопытства взором уставился на парчовый сверток, едва не уткнувшись головой в грудь девушки. Внезапно он отшатнулся от попутчицы, не сводя с нее застывшего взгляда.

Дети способны оценить женскую красоту или, по крайней мере, инстинктивно почувствовать целомудрие женщины. Дзётаро восхитился очарованием девушки. Он ощутил несказанное счастье и благоволение судьбы, оказавшись рядом с такой красавицей. Сердце Дзётаро бешено колотилось, голова слегка кружилась.

— Флейта... Вы играете на флейте, тетя? — спросил он. Вспомнив, как на слово «тетя» обиделась Акэми, Дзётаро изменил вопрос: — Как вас зовут?

Девушка рассмеялась и бросила веселый взгляд на самурая поверх головы мальчика. Похожий на медведя воин тоже расхохотался и в густой бороде сверкнули крепкие, ослепительно белые зубы.

— Славный мальчуган! Если ты спрашиваешь у кого-то имя, то сначала должен назвать свое. Так поступают вежливые люди.

— Меня зовут Дзётаро.

Ответ вызвал новый приступ смеха.

— Так не честно! — закричал Дзётаро. — Вы узнали мое имя, а я до сих пор не знаю вашего. Как вас зовут, господин?

— Сода, — ответил самурай.

— Это фамилия. А имя?

— С твоего позволения я пока не назову имени. Довольный, Дзётаро обратился к девушке:

— Теперь ваша очередь представиться. Наши имена вам известны. Будет невежливо, если вы скроете свое?

— Меня зовут Оцу.

- Оцу?

Дзётаро на мгновение задумался, ответ, видимо, его удовлетворил, и он продолжал:

— Почему вы странствуете с флейтой?

— Зарабатываю на жизнь.

— Это ваше ремесло?

— Я не знаю человека, для которого игра на флейте была бы ремеслом, но флейта позволяет мне совершать долгие путешествия. По-моему, игра на флейте для меня стала средством зарабатывать на жизнь.

— Вы играете такую музыку, которую я слышал в квартале Гион и в храме Камо? Музыку для храмовых танцев?

- Нет.

— Музыку для танцев? Кабуки?

- Нет.

— А что же?

— Самые простые мелодии.

Самурай тем временем разглядывал длинный деревянный меч Дзётаро.

— Что это у тебя за поясом? — поинтересовался он.

— Деревянный меч, неужели не ясно? Я-то думал, что вы самурай!

— Да, я самурай. Я просто удивился, что ты его таскаешь. Зачем он тебе?

— Буду учиться фехтованию. .

— Неужели? У тебя есть учитель?

--Да.

— Письмо ему адресовано?

- Да.

— Если он твой учитель, то должен быть истинным мастером.

— Не совсем. — То есть?

— Все говорят, что он слабак.

— Тебе не обидно состоять при слабом учителе?

— Я и сам мечом не владею, так что мне все равно.

Самурай изумился. Едва сдерживая улыбку, он серьезно смотрел на мальчика.

— Ты изучал основы фехтования?

— Не совсем. Вообще-то я еще ничему не учился. Самурай, не выдержав, расхохотался.

— С тобой дорога покажется короче. Ну, а вы, барышня, куда направляетесь?

— В Нару. Пока не знаю, куда именно в Наре. Больше года я разыскиваю одного ронина. Говорят, их теперь много в Наре, вот я и иду туда, хотя не очень доверяю слухам.

Показался мост в Удзи. На веранде чайной благообразный старик обслуживал посетителей. Заметив Соду, старик приветливо поздоровался.

— Как приятно видеть человека из Ягю! — сказал он. — Заходите! Милости просим!

— Мы передохнем немного. Не найдется ли для мальчика чего-нибудь сладкого?

Спутники Дзётаро сели, но он стоял. Сидение было скучным делом для него. Когда принесли сласти, Дзётаро сгреб их в кулак и убежал на пригорок за чайным домиком.

Оцу, отпивая чай маленькими глотками, спросила старика:

— Далеко ли до Нары?

— Изрядно. Даже хороший ходок до заката доберется лишь до Кидзу. Такой девушке, как вы, придется заночевать в Таге или Идэ.

В разговор вмешался Сода.

— Барышня уже несколько месяцев ищет одного человека. По-твоему, молодой женщине безопасно в наши дни идти одной в Нару, не зная, где остановиться на ночлег?

Старик от изумления округлил глаза.

— Неужели она не подумала об этом? И речи быть не может! — решительно заявил он. Старик замахал на Оцу руками. — И думать нечего! Если бы с тобой был надежный попутчик, тогда другое дело. Для одинокой девушки Нара — очень опасное место.

Хозяин налил себе чаю и пустился в рассказы о том, что слышал о жизни в Наре. Большинство полагают, что древняя столица — безмятежный уголок со множеством красивых храмов и стадами ручных оленей, благодатное место, обойденное войной и голодом. На самом деле город давно изменился. Никто не знает, сколько ронинов из потерпевших поражение в битве при Сэкигахаре укрылось в Наре. Сторонники Осаки, они сражались в основном в Западном войске. Лишенные средств к существованию, ронины теперь потеряли надежду найти себе применение в мирной жизни. Укрепление сёгуната Токугавы лишало беглецов возможности со временем взяться за меч, не нарушая законов.

Не у дел оказалось около ста тридцати тысяч самураев. Победоносный клан Токугава конфисковал владения, приносившие в год до шести с половиной миллионов коку риса. Собственность была частично возвращена некоторым феодальным владетелям, однако почти восемьдесят даймё с доходом в двадцать миллионов коку риса безвозвратно лишились своих поместий. На каждые сто коку приходилось по три самурая, потерявших службу и рассеявшихся по разным провинциям, а с учетом их домочадцев и слуг общее количество составляло не менее ста тысяч человек.

Войскам Токугавы было трудно контролировать Нару и окрестности горы Коя, где располагалось множество храмов. Эти места считались надежным убежищем для беглецов, стекавшихся сюда толпами.

— Возьмите знаменитого Санаду Юкимуру, — продолжал старик. — Он скрывается на горе Кудо. Про Сэнгоку Соя говорят, что он прячется неподалеку от храма Хорюдзи, а Бан Данъэмон — в храме Кофукудзи. Сколько их таких!

Все они были обречены на смерть, покажись они на людях. Будущее они связывали только с новой войной.

По мнению старика, знаменитые ронины, выйдя из укрытия, не пропали бы. Имея высокий авторитет, они обеспечили бы себя и свои семьи. Куда опаснее были нищие самураи, рыскавшие по окраинам и закоулкам города в поисках работы для своих мечей. Добрая половина этих молодцов затевала драки, играла в азартные игры и нарушала закон другими способами, надеясь, что затеянные ими беспорядки заставят Осаку взбунтоваться и вновь взяться за оружие. Некогда тихий город Нара превратился в гнездо отъявленных сорвиголов. Девушке идти туда одной все равно что облить кимоно маслом и прыгнуть в огонь. Старик настаивал, чтобы Оцу изменила первоначальный план.

(книга отсканирована для неПУТЬёвого сайта Вишнякова Андрея - http://ki-moscow.narod.ru)

Оцу задумалась. Будь у нее капля уверенности во встрече с Мусаси в Наре, она без страха пошла бы туда. Ее надежды не имели почвы под собой. Она просто шла в Нару, как путешествовала по другим местам с той поры, как Мусаси бросил ее на мосту в Химэдзи.

Замешательство девушки не ускользнуло от Соды.

— Ваше имя Оцу, так ведь? - Да.

— Я не сразу решился предложить вам, Оцу, но послушайте меня. Почему бы вместо Нары вам не отправиться во владения Коягю?

Сода посчитал нужным подробнее рассказать о себе, чтобы развеять возможные сомнения девушки и уверить ее в искренности намерений.

— Меня зовут Сода Кидзаэмон, я состою на службе у семейства Ягю. Мой сюзерен, которому уже восемьдесят лет, сейчас не у дел. Он тоскует от праздности. Услышав, что вы играете на флейте, я подумал, как чудесно пригласить вас к нам, чтобы вы музыкой отвлекали старца от грусти. Вам бы подошла такая работа?

Старик тут же поддержал самурая.

— Непременно соглашайтесь! Знайте, владелец Коягю — это великий Ягю Мунэёси. Удалясь от мирских дел, он принял имя Сэкисюсай. После Сэкигахары его наследник Мунэнори, владелец Тадзимы, был вызван в Эдо и получил пост советника при управлении двора сёгуна. Семейство Ягю не имеет себе равных в Японии. Приглашение в Коягю — великая честь. И не вздумайте отказаться!

Кидзаэмон занимал значительное положение в доме Ягю. Оцу обрадовалась, что не ошиблась, угадав в Соде не простого самурая, но не решалась немедленно ответить на его предложение.

— Не хотите? — спросил Кидзаэмон, не услышав ни слова от Оцу.

— Я не могла и мечтать о подобном. Боюсь, что моя игра недостойна слуха столь почтенного человека, как Ягю Мунэёси.

— Не волнуйтесь! Ягю не похожи на семьи других даймё. А Сэкисюсай непритязательный и спокойный по характеру, как мастер чайной церемонии. Его огорчила бы вычурность, а не погрешности в игре на флейте.

Оцу подумала, что пребывание в Коягю, а не бесцельные блуждания по Наре, давало ей проблеск надежды на будущее. Семья Ягю после смерти Ёсиоки Кэмпо считалась признанным авторитетом в области боевых искусств. К ним, вероятно, стекаются мастера фехтования со всей страны, и может быть, даже существует книга для записи посетителей. Какое счастье найти в ней имя Миямото Мусаси!

Воодушевившись, Оцу весело ответила:

— Если вы не шутите, я готова!

— Великолепно! Я вам очень признателен. Сомнительно, чтобы женщина пешком осилила путь до Коягю до наступления темноты. Вы умеете ездить верхом?

-Да.

Кидзаэмон вынырнул из-под навеса на улицу и, повернувшись к мосту, сделал знак рукой. Подбежал слуга, ведя за повод коня. Кидзаэмон усадил Оцу верхом, а сам пошел рядом.

Дзётаро, увидев их со взгорка, закричал:

— Уже уходите? --Да!

— Подождите меня!

Дзётаро догнал Оцу и Кидзаэмона, когда они въехали на мост в Удзи. Самурай поинтересовался, что мальчик делал на холме. Дзетаро ответил, что там, в роще, люди играют в какую-то игру. Дзётаро не знал, во что именно, но забава показалась ему интересной.

— Отребье из ронинов! — хмыкнул слуга. — У них нет денег на пропитание, они заманивают путников и обирают до нитки. Какой позор

— Зарабатывают на жизнь игрой? — переспросил Кидзаэмон.

— Играют самые смекалистые, — ответил слуга. — Остальные промышляют похищением людей и шантажом. Никто не может найти управу на эту разбойничью шайку!

— Почему местное начальство не арестует их или не выдворит прочь?

— С ними не справиться, их слишком много. Ронины из Кавати Ямато и Кии объединяются, они превзойдут уездное войско.

— Говорят, их полно и в Коге.

— Туда бежали ронины из Цуцуи, рассчитывая переждать там до следующей войны. '

154

— Вы ругаете ронинов, — вмешался Дзётаро, — а среди них есть и хорошие люди.

— Ты прав, — согласился Кидзаэмон.

— Мой учитель — ронин. Кидзаэмон засмеялся.

— Поэтому ты их защищаешь! Преданный ученик. Ты говорил, что идешь в Ходзоин? Твой учитель там?

— Не знаю точно. Он велел мне спросить в храме, где его искать.

— Какой у него стиль фехтования?

— Не знаю.

— Ученик и не ведаешь о его стиле?

— Господин, — вмешался слуга, — фехтование стало модой, только ленивый не занимается им. На этом тракте в любой день вам попадется на глаза десяток бродячих мастеров. Теперь объявилось много ронинов, готовых давать уроки.

— Ты, верно, прав.

— Они занимаются этим, вообразив, будто даймё чуть ли не соперничают, чтобы нанять хорошего фехтовальщика на службу за четыре-пять тысяч коку риса в год.

— Неужели можно так быстро разбогатеть?

— Так точно. Страшно даже подумать! Мальчишки и те с деревянными мечами. Воображают, что достаточно выучиться дубасить людей и станешь настоящим мужчиной. Сколько таких! Самое печальное, что в конце концов большинство из них влачит голодное существование.

Дзётаро вспыхнул от обиды.

— Повторите еще раз!

— Смотрите-ка! Похож на блоху, которая тащит на себе зубочистку, а уже возомнил себя великим воином!

Кидзаэмон засмеялся.

— Успокойся, Дзётаро! Не то снова потеряешь пенал.

— Ни за что! Не беспокойтесь обо мне!

Некоторое время шли молча. Дзётаро обиженно надулся. Взрослые смотрели на солнце, медленно катившееся к закату. Вскоре путники добрались до переправы на реке Кидзу.

— Здесь мы расстанемся, приятель. Темнеет, так что поспеши. И не зевай по сторонам.

— Оцу, а вы? — обратился к девушке Дзётаро, полагая, что они продолжат путь вместе.

— Совсем забыла тебе сказать, — улыбнулась Оцу. — Я отправляюсь с господином Сода в замок Коягю. Будь здоров, хорошего тебе пути!

Дзётаро был сражен.

— Так и знал, что снова меня бросят!

Мальчик, подобрав плоский камешек, швырнул его так, что он полетел над водой несколько раз, подняв фонтанчики брызг.

— Мы обязательно встретимся! Твой дом — дорога, и я много путешествую.

Дзётаро не уходил.

— Кого вы ищете? Кто он?

Промолчав, Оцу помахала ему на прощанье.

Дзётаро с разбегу прыгнул с берега на середину маленькой лодки Скоро она была уже на стремнине, купаясь в алых лучах закатного солнца. Дзётаро оглянулся. На дороге, ведущей к храму Касаги, он различил Оцу верхом на лошади и идущего рядом Кидзаэмона. Быстро сгущавшиеся горные сумерки опустились на долину, поглотив путников, миновавших ту часть реки, где она резко сужается.

 

ХРАМ ХОДЗОИН

 

Причастные к боевым искусствам хорошо знали храм Ходзоин. Если человек претендовал на серьезное отношение к боевым искусствам, а Ходзоин считал обычным храмом, то это был, несомненно, непосвященный дилетант. Местные жители тоже знали о Ходзоине, но, как ни странно, мало кто слыхал о сокровищнице Сёсоин с ее бесценной коллекцией древнего искусства, делавшей Сёсоин важнейшей частью храма.

Храм находился на холме Абура среди зарослей криптомерии. В таком месте могли бы обитать сказочные существа. Здесь были руины, напоминавшие о былой славе периода Нары, — развалины храма Ганринъин и огромной бани, построенной императрицей Комё для бедных. От них остались поросшие травой и мхом валуны, некогда служившие основанием построек.

Мусаси без труда нашел дорогу на холм Абура, но, поднявшись по склону, растерялся, увидев среди криптомерии несколько храмов. Криптомерии, пережившие зимнюю непогоду, расправили омытые первыми весенними дождями ветви, темнели густо-зеленой листвой. Над рощей в ранних сумерках различались женственно-мягкие очертания горы Касуга. Горы вдали были освещены солнцем.

Ни один из храмов не походил на Ходзоин, но Мусаси переходил от одного к другому, читая таблички с их названиями на воротах. Мусаси, поглощенный поисками Ходзоина, даже ошибся, прочитав на табличке название «Одзоин» как «Ходзоин». Разница заключалась лишь в первом иероглифе названия. Мусаси, быстро поняв ошибку, все же решил заглянуть в Одзоин. Храм принадлежал секте Нитирэн. Ходзоин был обителью последователей секты Дзэн, не имея ничего общего с учением Нитирэна. Молодой монах, шедший в Одзоин, подозрительно оглядел Мусаси.

Мусаси, сняв шляпу, обратился к монаху:

— Позвольте спросить?

— Слушаю вас.

— Этот храм называется Одзоин?

— Да, как гласит табличка на воротах.

— Мне сказали, что Ходзоин находится на холме Абура.

— Как раз позади нашего храма. Идете туда на поединок?

— В таком случае хочу дать совет. Вернитесь, пока не поздно.

— Почему?

— Опасно. Можно понять калеку, который идет туда, чтобы ему вправили кости, но здоровому человеку бессмысленно устремляться туда, где его покалечат.

Монах — хорошо сложенный молодой человек — совсем не походил на монахов секты Нитирэн. По его словам, желающих стать воинами столько, что они стали в тягость даже Ходзоину. Храм прежде всего — святая обитель, хранящая свет Закона Будды, о чем свидетельствует его название. Верховное предназначение обители — служение Будде - Боевые искусства, так сказать, побочное занятие.

Бывший настоятель Какудзэнбо Инъэй часто встречался с Ягю Мунэёси. Благодаря общению с Мунэёси и его другом Коидзуми, владетелем Исэ, Инъэй заинтересовался боевыми искусствами. Позднее фехтование превратилось в истинное увлечение. Затем настоятель занялся разработкой новых способов владения копьем, что и привело, как уже знал Мусаси, к созданию прославленного стиля Ходзоин.

Сейчас бывшему настоятелю было восемьдесят четыре года, он впал в старческое слабоумие и почти никого не принимал. Если и допускал посетителя, то мог только сидеть, издавая беззубым ртом нечленораздельные звуки. Он не воспринимал ничего из слов, произносимых гостем. О копье он давным-давно забыл.

— Выходит, — завершил монах, — вам незачем идти туда. Если вам доведется повидать старого учителя, вы ничему не научитесь.

Судя по нетерпению монаха, ему хотелось избавиться от Мусаси. Мусаси чувствовал признательность за откровенность монаха, но настаивал на своем.

— Мне рассказывали подобное про Инъэя, и я верю в вашу искренность. Но я слышал, что монах Инсун стал его преемником. Он продолжает учиться, хотя постиг секреты стиля Ходзоин. У него много учеников, но Инсун никогда не отказывает в наставлении любому, приходящему к нему.

— А, Инсун! — пренебрежительно бросил монах. — Пустые слухи! В действительности Инсун — ученик настоятеля храма Одзоин. Когда Инъэй одряхлел, наш настоятель посчитал непростительной ошибкой растерять славу Ходзоина. Он передал Инсуну секреты владения копьем, которые, в свою очередь, перенял от Инъэя, и позаботился о том, чтобы сделать Инсуна настоятелем.

— Понятно, — отозвался Мусаси.

— И все же вы не передумали?

— Я проделал большой путь... — Воля ваша!

— Вы сказали, что Ходзоин за вашим храмом. Лучше обойти слева или справа вашу обитель?

— Идите через наш храм, так короче. Окажетесь прямо перед Ход-зоином.

Поблагодарив монаха, Мусаси прошел мимо храмовой кухни на задний двор, напоминавший хозяйство зажиточного крестьянина. Здесь были и деревянный навес, и амбар для хранения соевой пасты, и большой огород. За огородом возвышался Ходзоин.

Мусаси шел по мягкой земле между грядками рапса, редиски и лука. Поодаль согбенный старик окучивал овощи, сосредоточенно глядя на острие мотыги. Мусаси рассмотрел только белоснежные брови старика. Кругом стояла глубокая тишина, нарушаемая звяканьем тяпки о случайный камешек.

Мусаси, приняв старика за монаха из храма Одзоин, хотел заговорить с ним, но тот был настолько поглощен работой, что Мусаси постеснялся помешать ему. Молча проходя мимо старика, Мусаси заметил, что тот искоса наблюдает за его ногами. Старик не шевельнулся, не произнес ни слова, но Мусаси вдруг ощутил, как удар страшной силы обрушился на него, словно сверкнула грозная молния. Это было не видение. Мусаси почувствовал, как тело пронзила неведомая сила, подбросившая его в воздух. Он оцепенел от ужаса. Его охватил жар, словно он только что уклонился от неминуемого удара неприятельского меча или копья.

Оглянувшись, Мусаси увидел сгорбленную спину старика, который все так же ритмично работал мотыгой. «Что это было?» — думал Мусаси, опомнившись от удара.

Он подошел к Ходзоину, переполненный любопытством. Ожидая появления служителя, он размышлял:

— Инсун должен быть молодым человеком. Монах у ворот говорил, что Инъэй выжил из ума и начисто забыл о копье. Однако... Происшествие на огороде не давало покоя Мусаси. Мусаси дважды подал голос, но в ответ раздалось только лесное эхо. Тогда он ударил в большой гонг, висевший у ворот. Немедленно в глубине храма прозвучал ответный удар.

В воротах появился монах. Это был дюжий человек, похожий на монаха-воина с горы Хиэй или даже на военачальника. Он привык к посетителям типа Мусаси, которые с утра до ночи стучали в ворота храма.

— Ученик? — спросил монах, бегло взглянув на посетителя. -Да.

— Что тебе?

— Хочу встретиться с учителем.

— Войди.

Монах жестом указал вправо от двери, давая понять, что прежде необходимо вымыть ноги. Вода, бежавшая по бамбуковой трубе, переполняла бадью, около которой стоял десяток стоптанных грязных сандалии-гэта.

Мусаси проследовал за монахом по просторному темному коридору в прихожую, где ему велели подождать. В открытые сёдзи заглядывали широкие листья платана, воздух был напоен благовониями. Все как в обычном храме, кроме, пожалуй, вольных манер монаха-великана.

Монах вернулся с книгой посетителей и тушечницей.

-- Запиши свое имя, где учился, каким стилем владеешь, — сказал он Мусаси назидательным тоном, словно обращаясь к ребенку.

Книга называлась «Список лиц, посетивших Ходзоин в учебных целях. Управляющий храмом Ходзоин».

Мусаси, раскрыв книгу, пробежал взглядом список самураев и учеников, посетивших храм. Против каждого имени стояла дата. Следуя предшествующим записям, Мусаси внес свои данные, опустив лишь имя учителя. Монаха больше всего интересовало имя наставника.

Мусаси записал в книгу то, что он ранее сообщил в школе Ёсиоки. Учился владению дубинкой под руководством отца, «не проявляя особого усердия». Занявшись делом всерьез, стал учиться у всех на свете, а также следовать примеру предшествующих мастеров боевых искусств. В заключение Мусаси написал: «Продолжаю обучаться и в настоящее время».

— Ты, вероятно, знаешь, что со времен нашего первого учителя Ходзоин известен оригинальной техникой боя на копьях. Поединки здесь жестокие, снисхождения нет ни к кому. Прежде следует ознакомиться со вступлением в начале книги регистрации.

Мусаси открыл первую страницу и прочитал условие участия в поединках, которое он прежде не заметил: «Прибыв сюда в учебных целях, я снимаю с храма всякую ответственность за мое возможное увечье или смерть».

— Согласен, — усмехнувшись, произнес Мусаси. Написанное было бесспорным для тех, кто решил посвятить себя военной службе.

— Прекрасно! Прошу!

Додзё был огромных размеров. Монахи, видимо, пожертвовали под него учебный зал или другое просторное храмовое помещение. Мусаси впервые видел зал с такими массивными колоннами. На поперечных балках проступали следы росписи в китайском стиле — белой штукатурки с узорами, выполненными краской и позолотой. В обычных тренировочных залах ничего подобного не бывает.

Мусаси был не единственным посетителем. Десяток с лишним воинов-учеников и столько же монахов сидели в части зала, отведенной для ожидания поединка. Было еще несколько самураев, которые просто наблюдали за тренировкой. Все напряженно следили за учебным боем на копьях. Мусаси тихо присел в углу, никто даже не взглянул в его сторону.

Объявление на стене гласило, что в поединке можно использовать настоящие боевые копья. Сейчас сражение происходило на дубовых шестах. Удар таким шестом бывал болезненным, а иногда и смертельным.

В конце концов, один из бойцов был подброшен в воздух победившим соперником и неуклюже заковылял к своему месту, волоча ногу, распухшую, как бревно. Он упал на колено, вытянув раненую ногу перед собой.

— Следующий! — надменно выкрикнул монах-тренер. Рукава его одежды были завязаны за спиной, руки, ноги, плечи и даже лоб монаха состояли из сплошных мускулов. Дубовый шест, который он держал вертикально, был в добрых три метра.

Отозвался один из ожидавших, прибывших в монастырь сегодня. Подвязав рукава кожаным шнурком, он вошел в тренировочную зону. Монах стоял неподвижно. Боец выбрал у стены алебарду и встал напротив него. Не успели они обменяться ритуальными поклонами, как монах с воплем, похожим на лай дикой собаки, обрушил шест на голову противника.

— Следующий! — раздался бесстрастный голос монаха, принявшего выжидательную позицию.

С последним противником было покончено. Он был еще жив, но мог лишь слегка приподнять голову от пола. Два монаха-ученика оттащили его в сторону, взяв за рукава и пояс кимоно. Следом тянулась дорожка слюны, смешанной с кровью.

— Следующий! — угрюмо повторил монах.

Мусаси подумал, что это и есть представитель второго поколения — учитель Инсун, но сидевшие рядом с ним сказали, что монаха зовут Агон. Он был одним из старших воспитанников, прозванных «Семь столпов Ходзоина». Инсун никогда не участвовал в поединках, поскольку любого соперника укладывал один из «Семи столпов».

— Кто еще? — проревел Агон, держа учебное копье горизонтально. Здоровенный монах-управляющий сверял записи в книге посетителей, оглядывая лица присутствующих. Он указал на одного из сидящих.

— Нет, не сегодня. В другой раз...

- А ты?

— Сегодня я не в форме.

Один за другим посетители отказывались от поединка, пока палец монаха не уперся в Мусаси.

— Ну, а ты?

— Если угодно...

— Как понимать, «если угодно»?

— Это значит, я готов сражаться.

Все уставились на Мусаси. Надменный Агон, покинув тренировочную площадку, оживленно разговаривал с монахами. Когда сыскался смельчак, Агон досадливо поморщился и лениво произнес:

— Пусть кто-нибудь займется им вместо меня.

— Давай, давай! — уговаривали его приятели. — Один всего остался Агон неохотно вышел в центр зала. Он крепко обхватил отполированный черный шест, с которым, казалось, сросся. Стремительно приняв боевую стойку, Агон повернулся спиной к Мусаси и отпрыгнул от] противника.

— Яй-а-а!

Испуская пронзительный вопль, напоминающий крик диковинной птицы, Агон ринулся на тренировочную стенку, неистово вонзив копье в мишень. Она рассыпалась на щепки, хотя была сколочена из новых досок.

- А-а-х!

Громкий победоносный клич раскатился под сводами зала. Вырвав тест из стены, Агон танцующей походкой надвигался на Мусаси, от его могучего тела исходил жар. Остановившись на некотором удалении от Мусаси, Агон метнул яростный взгляд на последнего противника. Мусаси стоял с одним деревянным мечом, удивленно глядя на монаха.

— Готов? — рыкнул Агон.

Неожиданно со двора послышался сухой смешок и чей-то голос произнес из-за раздвинутых сёдзи:

— Агон, не глупи! Опомнись, олух! Перед тобой не доска, которую ты можешь прошибить насквозь.

Не выходя из стойки, Агон взглянул в створку сёдзи.

— Кто там? — заревел он.

Снова прозвучал смех, и в проеме возникла блестящая лысина и белоснежные брови, словно их выставил на витрину хозяин антикварной лавки.

— Неразумно рискуешь, Агон. На сей раз тебе не повезет. Пусть посетитель подождет до послезавтра, когда вернется Инсун.

Мусаси узнал старика, которого видел в огороде по пути в Ходзоин. Он не успел рассмотреть его лицо, потому что голова мгновенно скрылась.

От слов старика Агон на мгновение расслабил руку с копьем, но, поймав взгляд Мусаси, выругался в сторону исчезнувшего старика.

Агон вцепился в древко копья. Мусаси, следуя ритуалу, спросил:

— Теперь вы готовы?

Такая учтивость взбесила Агона. Стальные мускулы, как пружина, с невероятной легкостью подкинули его тело в воздух. Казалось, ноги монаха одновременно парят в воздухе и касаются пола, выписывая замысловатый- рисунок, похожий на морскую рябь в лунном свете.

Мусаси не шевельнулся, по крайней мере, так казалось со стороны. Его стойка была обыкновенной — он держал меч обеими руками прямо перед собой. Рядом с могучим монахом Мусаси — менее рослый и мускулистый — казался обыкновенным человеком. Основное различие между соперниками заключалось в глазах. Глаза Мусаси были остры, как у птицы. Зрачки, налитые кровью, сверкали яркими кораллами.

Агон тряхнул головой, то ли смахивая кативший со лба пот, а может, освобождаясь от предостережений старика. Звучали ли они до сих пор в его ушах? Пытался ли он выбросить их из мыслей? Агон выглядел разъяренным. Он стремительно менял стойку, пытаясь спровоцировать Мусаси, но тот стоял недвижно.

Агон сделал выпад под душераздирающий вопль. В долю секунды Мусаси, отразив нападение, перешел в атаку.

— Что случилось? — раздалось в тишине зала.

Монахи бросились к Агону, обступив его черным кольцом. В суматохе кто-то споткнулся о копье и растянулся на полу. Склонившийся над Агоном монах закричал:

— Лекарство! Скорее! Лекаря! Руки и грудь монаха были в крови.

— Лекарство не поможет.

Эти слова произнес старик, появившийся у входа в зал. На лице его было ехидное выражение.

— Если бы я знал, что ему поможет лекарство, не стал бы отговаривать его от поединка. Безумец!

Никто не обращал внимания на Мусаси. Здесь ему делать было нечего, и он направился к выходу, где начал обуваться.

— Эй, ты! — окликнул его старик, шедший следом.

— Слушаю! — ответил через плечо Мусаси.

— Хочу с тобой поговорить. Иди за мной!

Старик провел Мусаси в комнату по соседству с додзё. Это была простая квадратная келья, в которой раздвигалась только одна створка фусума. Усадив Мусаси, старик сказал:

— Ты заслужил встречу с настоятелем, но он в отъезде и вернется дня через три. Хочу поздравить тебя от его имени.

— Я вам очень признателен, — ответил с поклоном Мусаси. — Я благодарен за хороший урок, преподанный у вас в храме, но я должен извиниться за печальный исход поединка.

— Никаких извинений! Обычный случай. Перед боем надо смириться с возможной смертью. Не беспокойся!

— Как чувствует себя Агон?

— Сражен наповал!

От слов старика на Мусаси повеяло ледяным холодом.

— Убит? — переспросил Мусаси, а про себя подумал, что стал виновником еще одной смерти. Его деревянный меч принес новую жертву. Мусаси, закрыв глаза, сердцем обратился к Будде, как он всегда делал в подобных случаях.

— Молодой человек!

— Слушаю вас.

— Твое имя Миямото Мусаси? - Да.

— Кто учил тебя боевым искусствам?

— У меня не было учителя в обычном смысле слова. Отец в детстве учил меня обращаться с дубинкой. Потом я заимствовал различные приемы у самураев старшего поколения в разных провинциях. Я много путешествовал по стране, побывал в отдаленных краях. Учился я у рек и гор, которые тоже считаю своими наставниками.

— Ты правильно понимаешь дело. Но ты очень сильный. Чересчур! Мусаси, приняв эти слова за похвалу, покраснел.

— Что вы! Я еще не совсем окреп. Всегда допускаю ошибки.

— Я о другом. Сила порой вредит тебе. Ты должен владеть собой, стать слабее.

— Что? — недоуменно спросил Мусаси.

— Помнишь, ты шел через огород, где я работал?

 - Да.

— Ты отскочил в сторону, увидев меня.

 --Да.

— Почему?

— Мне показалось, что вы можете мотыгой перебить мне ноги. Вы, казалось, были поглощены работой, но ваш взгляд сковал меня. В нем было что-то убийственное, словно вы нащупывали мое слабое место, чтобы поразить в него.

Старик засмеялся.

— Все наоборот! Когда ты был метрах в пятнадцати от меня, я ощутил приближение «чего-то убийственного». Это передалось мне через острие мотыги — с такой силой каждый твой шаг обнаруживает боевой дух и честолюбие. Я понял, что следует приготовиться к защите. Проходил бы мимо местный крестьянин, я остался бы обычным стариком, копающимся в грядках. Ты почувствовал во мне враждебность, но она была вызвана твоей агрессивностью.

Мусаси не ошибся, почувствовав в старике необыкновенного человека задолго до того, как они заговорили. Теперь Мусаси невольно воспринимал старика монаха как своего учителя. Мусаси испытывал к согбенному старцу глубокое почтение.

— Спасибо за ваш урок. Могу ли я узнать ваше имя и ваш пост в этом храме?

— Я не из храма Ходзоин. Я настоятель храма Одзоин. Зовут меня

Никкан.

— Благодарю вас.

— Я старинный друг Инъэя. Когда он начал изучать копье, я присоединился к его занятиям. Позднее, многое переосмыслив, я не прикасаюсь к оружию.

— Инсун, теперешний настоятель храма Ходзоин, — ваш ученик?

— Можно и так считать. Священнослужители не должны прибегать к оружию. По-моему, прискорбно, что Ходзоин теперь знаменит своим боевым искусством, а не ревностным служением Будде. Многие, однако, считали забвение стиля Ходзоин большой утратой, поэтому я обучил Инсуна. И никого больше.

— Не позволите ли вы остаться в вашем храме до приезда Инсуна?

— Намерен вызвать его на поединок?

— Хотелось бы не упустить возможность увидеть, как владеет копьем самый посвященный мастер.

Никкан осуждающе покачал головой.

— Пустая трата времени. Здесь нечему учиться.

— Правда?

— Ты познакомился с техникой Ходзоина в поединке с Агоном. Чего же более? Если хочешь научиться чему-то, наблюдай за мной.

Смотри мне в глаза!

Никкан, расправив плечи, слегка подался головой вперед и устремил взор в Мусаси. Глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Мусаси тоже пристально вглядывался в старца. Зрачки Никкана вспыхнули коралловым пламенем, которое сменилось темной лазурью. Горящий взор привел Мусаси в смятение. Он не выдержал взгляда старика. Негромкий смех Никкана прозвучал как треск пересохшего дерева.

Никкан умерил пронзительность взгляда лишь в тот момент, когда в комнату вошел молодой монах и что-то прошептал старику на ухо.

— Принеси сюда! — приказал Никкан.

Молодой монах вернулся с подносом, на котором была круглая деревянная коробка с рисом. Никкан положил рис в чашку и подал ее Мусаси.

— Рекомендую отядзукэ и соленья. В Ходзоине этим угощают всех, кто приходит на обучение, так что не думай, будто тебе оказывают особый прием. Монахи сами готовят соленья, которые так и называются — «соленья Ходзоин». Это огурцы, приправленные базиликом и красным перцем. Думаю, тебе понравится.

Мусаси взял палочки для еды и снова почувствовал на себе взгляд Никкана. Мусаси не понимал, исходил ли пронизывающий взгляд из существа Никкана или это был ответ настоятеля на силу, источаемую самим Мусаси. Мусаси надкусил огурец, и его вдруг охватило предчувствие, словно на него вот-вот обрушится кулак Такуана или стоявшее в углу копье полетит в его сторону.

Мусаси съел чашку отядзукэ и огурцы. Никкан спросил, не хочет ли гость добавки.

— Спасибо. Я сыт.

— Соленья понравились?

— Спасибо, очень вкусные.

 

Мусаси покинул храм, но жгучий привкус красного перца на языке долго напоминал ему о соленьях. Не один перец не давал ему покоя. Мусаси сознавал, что в каком-то смысле потерпел поражение.

— Проиграл, — ворчал Мусаси, бредя среди криптомерии. — Побит мастером более высокого класса. л

По тропинке в сумрачной роще мелькнула быстрая тень — путь Мусаси перебежала стайка оленей, вспугнутых человеком.

— Я победил физической силой, но меня подавляет горечь поражения. Почему? Видимая победа и внутреннее поражение?

Мусаси внезапно вспомнил о Дзётаро и повернул к воротам Ходзоина. В храме еще мерцали огни. На голос Мусаси отозвался монах-сторож, выглянувший из калитки.

— Что случилось? Забыл что-нибудь? — невозмутимо поинтересовался он.

— Через день-другой меня здесь будут спрашивать. Передайте тому человеку, что я остановился неподалеку от пруда Сарусава. Пусть ищет на постоялых дворах.

— Хорошо.

Равнодушный тон монаха вынудил Мусаси добавить:

— Это будет мальчик по имени Дзётаро. Он еще маленький. Растолкуйте ему все получше.

Мусаси зашагал прежней дорогой через рощу.

-- Меня действительно побили! — пробормотал он. — Я даже забыл предупредить в храме о Дзётаро. Меня сокрушил старый настоятель.

Разочарование в себе нарастало. Мусаси одолел Агона, но сознанием владела мысль о собственной незрелости, которая со всей очевидностью проявлялась в присутствии Никкана. Разве из такого получится великий мастер меча? Мусаси и прежде терзал этот вопрос, но события сегодняшнего дня повергли его в отчаяние.

В последние лет двадцать пространство между прудом Сарусава и низовьями реки Сай быстро застраивалось. Здесь выросло множество новых домов, постоялых дворов и лавок. Окубо Нагаясу, наместник правительства Токугавы, недавно прибывший в город, расположил присутственные места по соседству. В центре нового квартала находилось заведение китайца, про которого говорили, что он потомок Лин Хоцина. Китаец слыл непревзойденным мастером пельменей, и дело его процветало так, что к лавке со стороны пруда пришлось соорудить пристройку.

Мусаси в нерешительности остановился среди суеты торгового квартала, сияющего огнями. Кругом было много постоялых дворов, но Мусаси не намеревался тратить лишние деньги, ему не хотелось забираться далеко от главной улицы, иначе Дзётаро не найдет его.

Мусаси недавно поел в храме, но от вкусного запаха пельменей почувствовал голод. Он зашел в лавку и заказал большую миску. Каждый пельмень был украшен иероглифом «Лин». Кушанье было гораздо приятнее, чем рис с соленьями, залитыми чаем, которым его потчевали в

храме Ходзоин.

Девушка, наливавшая чай Мусаси, вежливо спросила: — Где вы собираетесь остановиться на ночлег? Мусаси, не знакомый с этими местами, обрадовался возможности посоветоваться с девушкой. Она сообщила, что один из родственников хозяина лавки пускает путников на постой. Гостю должен понравиться дом. Не дожидаясь ответа Мусаси, девушка ушла. Вскоре она вернулась с моложавой женщиной, бритые брови которой указывали на ее замужнее положение. Вероятно, это была жена хозяина пельменной.

Дом находился поблизости в тихом переулке. Обыкновенный дом, в котором иногда принимали постояльцев. Безбровая женщина, провожавшая Мусаси, легонько постучала в дверь и, повернувшись к гостю, приветливо сказала:

— Здесь живет моя старшая сестра, так что не беспокойтесь о чаевых и прочем.

Женщина пошепталась с вышедшей из дома служанкой, и та, приветливо улыбаясь, повела гостя на второй этаж.

Убранство комнаты не походило на обстановку тех, которые сдают внаем. Мусаси чувствовал себя неловко. Он спросил служанку, почему в такой благополучный дом пускают постояльцев, но та не ответила, по-прежнему улыбаясь. Мусаси не стал ужинать. Он вымылся и лег спать, но загадочность дома не давала ему покоя.

Утром Мусаси сказал служанке:

— Я жду одного человека. Можно ли мне остаться у вас еще дня на два, пока он не придет?

— Живите сколько угодно! — ответила служанка, даже не спросив разрешения у хозяйки. Она вскоре появилась и сама, чтобы поздороваться с гостем.

Это была привлекательная женщина лет тридцати с нежной кожей. Мусаси спросил о постояльцах, и хозяйка дома рассмеялась:

— По правде, я — вдова. Мой муж Кандзэ был актером в театре Но. Но я боюсь оставаться в доме без мужчины, кругом бродят шайки ронинов.

Вдова рассказала, что нищие самураи не довольствовались только продажными женщинами и винными лавками. Они расспрашивали мальчишек о домах, где не было мужчин, а потом нападали на них. У них это называлось «навестить вдову».

— Выходит, — уточнил Мусаси, — вы пускаете постояльцев вроде меня, чтобы они охраняли вас?

— Я уже сказала, в доме нет мужчин, — улыбнулась вдова. — Живите у нас сколько вам нужно.

— Понятно. Пока я здесь, вы в полной безопасности. Я хотел бы попросить об одном одолжении. Я жду посетителя. Нельзя ли наклеить на ваши ворота листок с моим именем?

Вдова была рада оповестить окружающих о том, что в ее доме есть мужчина, поэтому полоска бумаги с надписью «Миямото Мусаси» тут же появилась на воротах.

В тот день Дзётаро не пришел, но к Мусаси явились три самурая. Не обращая внимания на протесты служанки, они протопали в комнату постояльца. Мусаси их сразу узнал — они были среди зрителей в храме Ходзоин, когда он убил Агона. Бесцеремонно усевшись вокруг Мусаси, словно старинные приятели, незваные гости начали наперебой расточать похвалы.

— Никогда не видел ничего подобного! — начал один. — Небывалое происшествие в Ходзоине. Подумать только! Никому не известный] посетитель и махом сносит один из «Семи столпов». Да еще грозного Агона. Короткий взмах, и тот плюется кровью. Такое редко увидишь.

Второй самурай продолжил:

— Разговоры только об этом! Все ронины спрашивают, кто такой Миямото Мусаси. Это был несчастливый день для репутации Ходзоина.

— Ты наверняка самый великий мастер меча в стране!

— И такой молодой!

— Верно! Со временем станешь еще лучше.

— Можно спросить? Почему при таких способностях ты всего лишь ронин? Попросту растрачиваешь талант, не находясь на службе у даймё.

Самураи приутихли на несколько минут, чтобы выпить чай и проглотить печенье, обсыпав колени и татами крошками.

Опешивший от похвал Мусаси оглядывал самураев. Некоторое время он продолжал бесстрастно слушать их, надеясь, что в конце концов поток красноречия иссякнет. Поняв, что они не собираются менять тему разговора, Мусаси спросил, как их зовут.

— Прошу прощения! Я Ямадзоэ Дампати. Прежде я служил у даймё

Гамо, — сказал первый.

— Отомо Банрю, — произнес второй. — Я овладел стилем Бокудэн

и имею большие планы на будущее.

— Ясукава Ясубэй, — ухмыльнулся третий. — Ронин всю жизнь, как, впрочем, и мой отец.

Мусаси гадал, куда они клонят. Он решил без обиняков задать вопрос гостям. Воспользовавшись паузой, Мусаси сказал:

— Полагаю, у вас есть дело ко мне.

Самураи изобразили на лицах удивление, но потом признались, что у них и правда есть интересное предложение. Ясубэй напрямую сказал:

— Мы к тебе по делу пришли. Собираемся устроить «развлечение» для людей у подножия горы Касуга и хотели бы потолковать с тобой. Это не театральные представления. Думаем провести несколько поединков, чтобы дать людям представление о боевых искусствах, а заодно и заработать на ставках зрителей.

Ясубэй добавил, что уже приготовлены места для публики, что поединки будут иметь успех. Троице приятелей требовался еще один напарник, потому что случайный сильный самурай может побить их, и тогда плакали их денежки. Они решили, что самым подходящим человеком был бы Мусаси. Если он составит им компанию, они не только поделятся с ним прибылью, но и будут содержать его до окончания поединков. Мусаси быстро заработает на дальнейшее путешествие.

Мусаси слушал болтовню с нескрываемым изумлением. Утомившись от потока слов, он прервал гостей:

— Если вы пришли только за этим, нам не о чем говорить. Меня

это не интересует.

— Почему же? — спросил Дампати. — Почему тебе не интересно? По-юношески порывистый Мусаси вышел из себя.

— Я не игрок и не шут! — негодующе заявил он. — И ем палочками, а не мечом.

— Почему такой тон? — возмутились гости, задетые намеком. — Как

прикажешь понимать твои слова?

— Вы, глупцы, не понимаете? Я — самурай и останусь им! Даже если мне придется голодать. А теперь убирайтесь вон!

Один из гостей пренебрежительно скривил губы, другой, красный от гнева, крикнул:

— Ты еще пожалеешь!

Они понимали, что и втроем ничего не стоят против Мусаси, но нарочито громко топали, угрожающе ухмылялись, намекая, что еще отплатят за обиду.

Наступившая ночь, как и предыдущая, была лунной. Луну окутывала легкая молочная дымка. Хозяйка дома, успокоенная присутствием Мусаси, готовила ему изысканную еду и угощала отменным сакэ.

167

Мусаси ужинал внизу вместе с хозяевами и слегка охмелел. Поднявшись к себе, он растянулся на полу. Мысли его вернулись к Никкану

— Какое унижение! — вырвалось у него.

Мусаси не хранил в памяти побежденных противников, даже убитых и покалеченных. Воспоминания о них уплывали, как пена по реке. Мусаси, однако, никогда не забывал тех, кто в чем-то превосходил его или обладал мощной внутренней силой. Они таились в его памяти, как привидения, и Мусаси терзался мыслью о том, как в один прекрасный день расправится с ними.

— Унизительно! — повторил Мусаси.

Схватив себя за волосы, он размышлял, как ему одолеть Никкана, как выдержать нечеловеческий взгляд монаха. Два дня его мучил этот вопрос. Мусаси не желал зла Никкану, а был раздосадован на себя.

«Выходит, я никчемный?» — сокрушался Мусаси. Самоучкой овладев фехтованием, он не имел возможности в полной мере оценить свои силы, поэтому неизбежно сомневался в своей способности когда-нибудь постичь силу, которую излучал старец.

Никкан сказал, что Мусаси слишком силен и ему надо поубавить силу. Мусаси в который раз возвращался к этим словам, пытаясь вникнуть в их смысл. Разве сила — не главное качество воина? Ведь она определяет превосходство одного воина над другим? Почему Никкан говорит о силе как о недостатке?

«Может быть, — думал Мусаси, — старый негодник смеялся надо мной? Сыграл на моей молодости, говоря загадками, чтобы сбить меня с толку и позабавиться? После моего ухода, верно, долго смеялся надо мной».

В такие минуты Мусаси сомневался, стоило ли ему читать книги в замке Химэдзи. До обращения к книгам он не затруднял себя размышлениями над непонятными явлениями, но теперь его ум привык добираться до сути каждого предмета. Прежде он действовал по наитию. Теперь ему необходимо было разобраться в мельчайших деталях. Так он подходил и к фехтованию, и к человеку, и к людям.

Прежний сорвиголова в Мусаси был укрощен. Никкан, однако, сказал, что он все еще «слишком силен». Мусаси предположил, что монах имел в виду не физическую силу, а свирепый боевой дух, которым Мусаси был наделен от рождения. Действительно ли старый монах уловил в нем этот дух или строил догадки?

«Книжные знания не нужны воину, — рассуждал Мусаси. — Если , человек придает большое значение мнению и поступкам других, он всегда опаздывает с действием. Если Никкан на мгновение закроет глаза и сделает неверный шаг, то развалится на куски».

Размышления Мусаси прервали шаги по лестнице. Появилась служанка, а за ней дочерна загоревший Дзётаро. Вихры мальчишки густо припудрила дорожная пыль. Мусаси искренне обрадовался появлению маленького друга и встретил его с распростертыми объятиями. Дзётаро плюхнулся на татами и вытянул грязные ноги. — Очень устал! — вздохнул он.

— Долго искал?

-- Весь город обегал! Думал, не найду.

— А в храме Ходзоин спрашивал?

— Там мне ответили, что ничего о вас не знают.

— Странно. — Глаза Мусаси сузились. — И это после того, как я попросил их направить тебя в окрестности пруда Сарусава! Рад, что ты отыскал меня.

— Вот ответ из школы Ёсиоки.

Мальчик протянул Мусаси бамбуковый пенал.

— Я не смог найти Хонъидэна Матахати, но попросил его домашних передать ему ваше послание.

— Прекрасно! А теперь марш отмываться! Тебя покормят внизу.

Мусаси вынул письмо из пенала. В письме сообщалось, что Сэйдзюро готов провести с ним «второй поединок». Если Мусаси не появится в означенный срок, его отсутствие будет означать малодушие. В этом случае Сэйдзюро позаботится о том, чтобы сделать Мусаси посмешищем на весь Киото.

Бахвальство было нацарапано неумелой рукой, писал, скорее всего, не Сэйдзюро, а кто-то из его подчиненных.

Мусаси разорвал и сжег письмо. Пепел полетел по комнате, как черные бабочки.

Сэйдзюро писал о поединке, но было очевидно, что подразумевается гораздо большее. Бой не на жизнь, а на смерть. Кто из соперников превратится на следующий год в прах по воле этого оскорбительного письма?

Для Мусаси было естественно, что воин живет одним днем, не зная утром, увидит ли вечернюю зарю. Мысль о возможной гибели, однако, тревожила его. Так много хотелось сделать. Прежде всего Мусаси жаждал стать великим мастером меча. К тому же он чувствовал, что не сделал многого, что положено обычному человеку в жизни. В нем горело молодое тщеславие — он мечтал иметь многочисленных слуг, которые вели бы его коня, несли бы ловчих птиц, как заведено у Бокудэна или Коидзуми, князя Исэ. Хотелось иметь хороший дом, любящую жену и верных слуг, быть заботливым хозяином, наслаждаться теплом и довольством семейной жизни. А до того, как он остепенится, ему в глубине души хотелось испытать страстную любовь. Мусаси, естественно, не знал женщин, поскольку был поглощен «Бусидо». Некоторое женщины, которых он видел на улицах Киото и Нары, волновали его воображение. Он не просто любовался их красотой, но и ощущал возбуждение плоти.

Мусаси вспомнил Оцу. Время отодвинуло ее далеко в прошлое, но он по-прежнему испытывал привязанность к ней. Мысли об Оцу скрашивали ему жизнь в минуты тоски и одиночества.

Мусаси взял себя в руки. Появился вымытый и сытый Дзётаро, гордый выполненным поручением. Мальчик уселся, скрестив маленькие ноги и положив руки на колени, и вскоре мерно засопел, сраженный Усталостью. Мусаси отнес мальчика в постель.

На следующий день Дзётаро вскочил чуть свет. Мусаси тоже поднялся рано, собираясь в дорогу.

Он одевался, когда появилась вдова.

— Вы так спешите покинуть нас? — печально сказала она. Вдова держала в руках мужское одеяние.

— Сшила вам на прощанье кимоно и хаори. Не знаю, понравится ли вам мое рукоделие, но, надеюсь, они вам сгодятся в путешествии.

Мусаси смущенно взглянул на хозяйку дома. Одежда была слишком дорогой, чтобы дарить ее случайному постояльцу, прожившему в доме два дня. Мусаси пробовал отказаться, но вдова настаивала на своем.

— Вы должны принять мой подарок. Ничего особенного в нем нет. От мужа у меня осталось много кимоно и костюмов для спектаклей театра Но. Они мне не нужны. Я подумала, не подойдет ли вам кое-что. Пожалуйста, не стесняйтесь! Я подогнала одежду под ваш размер. Если вы не возьмете, они попусту пропадут.

Вдова помогла Мусаси надеть кимоно. Почувствовав прикосновение к Телу дорогого шелка, он еще больше смутился. Хаори было роскошным, похоже, его привезли из Китая. Оторочка златотканая, подклад из шелкового крепа, а лайковые завязки пурпурного цвета.

— Сидит превосходно! — воскликнула вдова. Дзётаро, с завистью наблюдавший сцену, подал голос:

— А мне что вы подарите?

— Ты должен благодарить судьбу за то, что она послала тебе такого хозяина, — засмеялась вдова.

— Кому нужно старое кимоно! — пробормотал разочарованный Дзётаро.

— Что бы ты хотел?

Мальчик, подбежав к висевшей на стене маске театра Но, снял ее с крючка и крикнул:

— Вот это!

Маску он приметил еще накануне вечером и теперь крепко прижимал ее к лицу. Вкус мальчика удивил Мусаси, он и сам отметил редкое изящество маски. Имя автора не было известно, но ей было не менее трехсот лет. Мастерски вырезанная маска изображала лицо ведьмы, но в отличие от обычных масок этого персонажа, гротескно раскрашенных синими штрихами, эта изображала красивое девичье лицо. Несходство с ликом прелестной девушки заключалось в хищном изгибе губ, вздернутых с одной стороны рта. Несомненно, это был портрет реальной женщины — прекрасной, но одержимой нечистой силой.

— Она не предназначена для подарка, — твердо сказала вдова, отнимая маску у Дзётаро.

Мальчишка увернулся, нацепил маску на голову и пошел приплясывать по комнате, выкрикивая:

— Зачем она вам? Теперь маска моя. Я ее хозяин!

Мусаси, стыдясь выходки своего подопечного, попытался его поймать, но Дзётаро, спрятав маску за пазуху, кубарем скатился вниз по лестнице, преследуемый вдовой. Хозяйка дома смеялась и, казалось, не очень сердилась, но не хотела расставаться с маской.

Вскоре Дзётаро поднялся наверх. Мусаси ждал его, сидя лицом к двери, чтобы немедленно отчитать за скверное поведение. Мальчишка вынырнул из-за фусума, прикрыв лицо маской.

— Бу-у! — зарычал он.

Мусаси вздрогнул и мгновенно напрягся всем телом. Он не мог понять, почему шутка Дзётаро так подействовала на него, но, вглядевшись в полумраке комнаты в маску, он догадался о причине. Резчик вложил в свое творение нечто дьявольское. В хищном изгибе левого уголка рта таилась мрачная сила.

— Если мы идем, так пора! — сказал Дзётаро. Не двигаясь с места, Мусаси сказал:

— Почему ты не вернул маску? Зачем она тебе?

— Но хозяйка сказала, что я могу ее взять. Она мне ее подарила.

— Неправда. Ступай вниз и немедленно верни маску!

— Она сама отдала! Я хотел вернуть, но хозяйка сказала: если маска уж так мне нравится, я могу ее взять. Только попросила, чтобы я бережно обращался с маской.

— Что с тобой поделаешь! — вздохнул Мусаси.

Ему было стыдно и за подаренное прекрасное кимоно и за маску, которой вдова, по-видимому, дорожила. Он хотел чем-то отблагодарить ее, но в деньгах она не нуждалась, заплатить он мог совсем немного. У Мусаси не было ничего, что он мог бы подарить хозяйке. Мусаси спустился вниз, извинился за невоспитанность Дзётаро и попытался отдать назад маску, но вдова ответила:

— Нет, не надо! Поразмыслив, я решила, что без маски мне будет спокойнее. Мальчику она так нравится. Не ругайте его!

Подозревая, что маска имеет особое значение для хозяйки дома, Мусаси еще раз попытался вернуть подарок, но Дзётаро, обувшись в соломенные сандалии, вылетел стрелой к воротам, откуда поглядывал на Мусаси с плутовским видом. Мусаси томился долгим прощанием. Он поблагодарил хозяйку за ее щедрость. Молодая вдова ответила, что ей гораздо обиднее терять не маску, а постояльца. Она умоляла Мусаси останавливаться у нее всякий раз, как только ему случится быть в Наре.

Мусаси завязывал сыромятные шнурки гэта, когда прибежала запыхавшаяся жена пельменщика.

— Хорошо, что застала вас! Вам нельзя уходить! Возвращайтесь, пожалуйста, к себе наверх! Происходит что-то ужасное!

Голос женщины дрожал, словно она едва вырвалась от какого-то чудовища.

Мусаси, невозмутимо завязав сандалии, поднял голову и спросил:

— Что же такого страшного?

— Монахи Ходзоина узнали, что вы сегодня покидаете Нару. Добрый десяток с копьями устроили засаду на вас на равнине Ханъя.

— Неужели?

— Да, и с ними настоятель Инсун. Муж знаком с одним монахом он-то и рассказал. Монах сказал, что человек по имени Миямото, проживший здесь два дня, сегодня уходит из Нары. Его-то и поджидают в засаде монахи.

Лицо женщины перекосилось от страха, она считала, что для Мусаси уход сегодня из Нары был бы самоубийством. Она уговаривала переждать еще одну ночь и выбраться из города на следующий день.

— Ясно, — проговорил спокойно Мусаси. — Говорите, они поджидают меня на равнине Ханъя?

— Не знаю точно, в какой ее части, но они ушли в том направлении. Соседи сказали, что там были не только монахи. Собралась ватага ронинов, которые собираются поймать вас и доставить в Ходзоин. Вы, может, плохо отзывались о храме или оскорбили кого-то из его насельников?

- Нет.

— Соседи говорят, что монахи разозлились, потому что вы наняли кого-то для расклейки по городу стихов, высмеивающих Ходзоин. Монахи считают, что вы торжествуете, убив одного из них.

— Ничего подобного не делал. Это ошибка.

— Тем более нелепо погибать из-за навета.

Над бровями Мусаси выступили капельки пота. Он задумчиво посмотрел на небо, припомнив взбешенных ронинов, которых накануне выгнал. По их вине, скорее всего, вышло недоразумение. Расклеили оскорбительные стишки и пустили слух, что Это дело рук Мусаси. Вполне в их духе.

Мусаси решительно поднялся.

— Я ухожу! — сказал он.

Он закинул за спину мешок, повесил на руку соломенную шляпу и поблагодарил женщин за гостеприимство. Вдова, уже не сдерживая слез, проводила его до ворот, умоляя подождать до завтра.

— Если я останусь, беда нагрянет на ваш дом, — ответил Мусаси. — Я не хочу причинять вам неприятности в ответ на вашу доброту.

— Я не боюсь их! — настаивала вдова. — Здесь вам безопаснее.

— Нет, я пойду. Дзё! Поблагодари тетю!

Дзётаро послушно поклонился. Он тоже выглядел расстроенным, но не потому, что покидал гостеприимный дом. Дзётаро так толком и не знал своего хозяина. В Киото говорили, что Мусаси — слабак и трус, поэтому Дзётаро встревожился, услышав, что знаменитые копьеносцы Ходзоина намерены напасть на них. Сердце мальчика сжималось от дурных предчувствий.

 

РАВНИНА ХАНЪЯ

 

Поникший Дзётаро тащился за своим хозяином, содрогаясь от того, что каждый шаг приближает их к неминуемой смерти. Когда на мокрой тенистой дороге неподалеку от храма Тодайдзи ему за ворот упала с дерева капля, он едва не завопил от ужаса. Черные вороны, кружившие над ними, усугубляли мрачные предчувствия мальчика.

Город остался позади. Сквозь ряды криптомерии, выстроившихся вдоль дороги, виднелась холмистая равнина, тянувшаяся до горы Ханъя, справа возвышались волнистые вершины горы Микаса. Ясное небо царило над головами путников.

Дзётаро считал глупостью идти туда, где их поджидали в засаде копьеносцы Ходзоина. Укрыться можно где угодно, стоило только немного пошевелить мозгами. Почему бы не переждать опасность в одном из придорожных храмов? Так было бы разумнее. Может, Мусаси хотел извиниться перед монахами, хотя он им ничего не сделал? Дзётаро решил: если Мусаси попросит прощения, то он к нему присоединится. Сейчас поздно рассуждать, кто прав.

— Дзётаро!

Мальчик вздрогнул, услышав свое имя. Брови взлетели вверх, и он сжался в комочек. Сообразив, что выглядит по-детски испуганным, и бледным, он тут же принял бравый вид, устремив взгляд в небеса. Мусаси тоже посмотрел на небо, и Дзётаро совсем приуныл.

Мусаси, однако, заговорил обычным бодрым голосом:

— Красота, правда? Словно плывем на крыльях соловьиных трелей.

— Что? — удивился Дзётаро.

— Я сказал о соловьях.

— А, соловьи! Их здесь полно.

По побелевшим губам мальчика Мусаси видел, что тот плохо соображает от страха. Сердце Мусаси заныло от жалости. Действительно, мальчик вскоре может оказаться в одиночестве в незнакомом месте.

— Мы уже неподалеку от холма Ханъя, да? — произнес Мусаси.

-- Да.

— Что будем делать?

Дзётаро молчал. Соловьиные трели холодом обжигали его слух. Он не мог отделаться от предчувствия, что скоро навсегда распрощается с Мусаси. Глаза, озорно блестевшие несколько часов назад, когда он маской напугал Мусаси, теперь наполнились тоской.

— Тебе не стоит идти дальше, — сказал Мусаси. — Останешься со мной, и тебя могут случайно заметь. Бессмысленно нарываться на опасность.

Дзётаро не выдержал. Слезы хлынули ручьями, будто прорвало плотину. Он закрыл лицо руками, плечи содрогались, мальчик судорожно всхлипывал и икал.

— Это что такое? Ты ведь собираешься следовать «Бусидо»! Слушай внимательно! Если я оторвусь от противника и побегу, беги в том же направлении. Если меня убьют, возвращайся в винную лавку в Киото. А сейчас иди вон на тот холмик. Оттуда все хорошо видно.

Вытерев слезы, Дзётаро, вцепившись в рукав Мусаси, выдавил из себя:

— Давайте убежим!

— Самураю так не пристало говорить. Ты ведь мечтаешь стать самураем?

— Страшно! Я не хочу умирать! — Дрожащие руки мальчика тянули Мусаси за рукав. — Подумайте обо мне! Убежим, пока не поздно!

— От твоих слов и мне захочется убежать! У тебя нет родителей, ты беспризорный, как и я в детстве. Но...

— Пойдем! Чего мы ждем? - Нет!

Мусаси решительно повернулся к мальчику и встал как вкопанный, широко расставив ноги.

— Я — самурай! Ты — сын самурая. Мы не побежим от врага!

Дзётаро понял, что Мусаси неумолим. Он сел на землю, размазывая слезы по грязному лицу и растирая кулаками красные и опухшие глаза.

— Не волнуйся, — сказал Мусаси. — Я не собираюсь проигрывать. Я их побью. Все будет хорошо, так ведь?

Это было слабое утешение для Дзётаро. Он не верил ни одному слову. Он знал, что в засаде более десятка копьеносцев из Ходзоина. Наслышанный о нелестной репутации Мусаси, Дзётаро сомневался, что тот может справиться с каждым из них поодиночке, не говоря уже о схватке с целой группой.

Мусаси терял терпение. Он любил Дзётаро и жалел его, но сейчас ему было не до мальчика. Копьеносцы поджидали Мусаси, чтобы убить его. Необходимо приготовиться к встрече. Мальчишка только мешал ему.

Голос Мусаси зазвучал жестче.

— Хватит хныкать. Иначе не станешь самураем. Боишься, так отправляйся в свою винную лавку! — Мусаси, схватив мальчишку за плечо, резко оттолкнул его.

Пораженный, Дзётаро мгновенно прекратил плакать и удивленно застыл на месте. Его учитель уходил, размашисто шагая в сторону холма Ханъя. Дзётаро хотел окликнуть его, но заставил себя промолчать. Через несколько минут он сел под дерево, стиснул зубы и закрыл лицо руками.

Мусаси не оглядывался, но рыдания Дзётаро звучали в его ушах. Спиной, казалось, он видел жалкую, дрожащую от страха фигурку мальчика. Мусаси сожалел, что взял его с собой. Хватало забот о себе одном. Зачем ему спутник, когда единственное средство к существованию — меч, будущее смутно, а сам он еще молод и мало чего достиг в жизни?

Деревья поредели, и Мусаси вышел на равнину, которая плавно поднималась к подножию гор, видневшихся вдали. На развилке, откуда начиналась дорога к горе Микаса, стоял человек.

— Эй, Мусаси! Куда собрался? — спросил он, помахав рукой.

Мусаси узнал того, кто шагал ему навстречу. Это был Ямадзоэ Дампати. Мусаси понял, что Дампати поручено завести его в западню, но радостно ответил на приветствие.

-- Рад тебя видеть! — сказал Дампати. — Представить не можешь, как я сожалею о случившемся в тот день. — Дампати говорил подчеркнуто вежливо, пристально вглядываясь в Мусаси. — Надеюсь, ты забудешь это недоразумение, — продолжал он. — Ошибка вышла.

Дампати не знал, как держаться с Мусаси. Увиденное в Ходзоине живо стояло перед глазами. Мурашки бежали по спине от одного воспоминания. Мусаси, однако, всего лишь провинциальный ронин, лет двадцати с небольшим, и Дампати не допускал, что такой юнец может превзойти его.

— Куда идешь? — переспросил он.

— Через провинцию Ига хочу выйти на тракт Исэ. А ты?

— Есть кое-какие дела в Цукигасэ.

— Это неподалеку от долины Ягю?

— Совсем близко.

— Замок клана Ягю там находится?

— Да, рядом с храмом Касагидэра. Стоит там побывать. Старый правитель Мунэёси отошел от дел, увлекается чайной церемонией, а сын его, Мунэнори, в Эдо, но тебе будет интересно провести там несколько дней.

— Не думаю, что старец Ягю преподаст урок случайному путнику вроде меня.

— Почему же? Если бы кто-нибудь порекомендовал тебя Ягю. Я случаем знаю оружейника из Цукигасэ, который работает для Ягю. Если хочешь, он представит тебя по моей просьбе.

Равнина простиралась до горизонта, линия которого кое-где нарушалась одинокими криптомериями и черными китайскими соснами. Бегущая вдаль дорога плавно поднималась и опускалась по холмистой местности. У подножия холма Ханъя Мусаси заметил коричневый дымок.

— Что это? — спросил он. - Где?

— Дым вон там?

— Подумаешь, дым!

Дампати будто приклеился к левому боку Мусаси, не спуская глаз с его лица, и насторожился. Мусаси указал на дым.

— Странный дым. Тебе не кажется?

— Почему же?

— Подозрительный, как и выражение твоего лица! — резко ответил Мусаси, ткнув пальцем в грудь Дампати.

Тонкий свистящий звук нарушил безмолвие равнины. Дампати не успел даже охнуть, получив удар. Заглядевшись на палец Мусаси, Дампати не заметил, как тот выхватил меч. Дампати, отлетев от удара, рухнул лицом вниз, чтобы никогда уже не встать.

Вдалеке послышался тревожный крик, и на пригорке показались Двое. Один из них кричал. Они повернулись и побежали, отчаянно размахивая руками.

Мусаси шел, опустив меч, с которого капала свежая кровь. Солнце играло на стали клинка. Он шел прямо к пригорку. Теплый весенний ветерок ласкал лицо. Мышцы Мусаси напрягались с каждым шагом вверх по склону. С холма он посмотрел на горевший костер.

— Пришел! — закричал один из тех, кто видел Мусаси с пригорка, Мусаси насчитал человек тридцать. Друзья Дампати — Ясукава Ясубэй и Отомо Банрю — сразу же бросились в глаза Мусаси.

— Он пришел! — подхватили голоса.

Гревшиеся на солнце люди мгновенно вскочили. Половину составляли монахи, остальные — ронины различных мастей. При виде Мусаси они молча и свирепо ощетинились. Увидев кровь на мече Мусаси, ожидавшие поняли, что бой уже начался. Они упустили момент, чтобы напасть на Мусаси, просидев у костра, и теперь вызов им бросил Миямото.

Ясукава и Отомо торопливо объясняли, показывая жестами, как был зарублен Ямадзоэ. Ронины грозно хмурились, монахи Ходзоина, встав в боевой порядок, угрожающе смотрели на Мусаси. Монахи держали копья, черные рукава кимоно подвязаны. Они были исполнены решимости отомстить за смерть Агона и восстановить честь храма. В них было нечто сверхъестественное, словно демоны явились из ада:

Ронины рассыпались полукругом, чтобы следить за сражением и перерезать Мусаси путь к отступлению. Их предосторожность была излишней, поскольку Мусаси не хотел ни отступать, ни уклоняться от боя. Решительно и неотвратимо он надвигался на них. Приближался медленно, шаг за шагом, готовый в любой миг совершить решающий выпад.

Зловещая тишина нависла над равниной. Все до одного ощущали близость смерти. Лицо Мусаси мертвенно побледнело. Теперь божество мести смотрело его глазами, в которых горела холодная ярость. Мусаси выбирал жертву.

Никто из монахов или ронинов не испытывал такого напряжения, как Мусаси. Уверенные в численном превосходстве, они не сомневались в победе. Никто, однако, не хотел, чтобы его атаковали первым. Монах, замыкавший отряд копьеносцев, подал сигнал, и они рассыпались справа от Мусаси.

— Мусаси, я — Инсун, — крикнул главный среди монахов. — Мне сказали, что в мое отсутствие ты убил Агона в храме. Потом прилюдно поносил Ходзоин. Ты насмехался над нами, расклеив стишки по всему городу. Это правда?

— Нет! — ответил Мусаси. — Если ты монах, то должен знать правило: верь лишь тому, что сам видел и слышал. Ты должен оценивать все вокруг умом и сердцем.

Слова Мусаси подлили масла в огонь. Не обращая внимания на Инсуна, монахи завопили, что пора сражаться, а не болтать языком. Хором им вторили ронины, вплотную подступившие к Мусаси слева. Ругаясь и размахивая мечами, они подначивали монахов поскорее вступить в бой.

Мусаси, знавший, что от ронинов больше шума, чем дела, неожиданно обернулся к ним и крикнул:

— Кто первый? Выходи!

Все, за исключением двух-трех человек, невольно отступили назад, опасаясь, что зловещий взгляд Мусаси выхватит именно его из толпы. Оставшиеся храбрецы с мечами приняли вызов. В мгновение ока Мусаси налетел на одного из них, как боевой петух. Раздался хлопок, и земля окрасилась кровью. Затем последовал жуткий звук — не боевой клич, не проклятие, а леденящий душу вой.

Меч сверкал, рассекая воздух, и Мусаси телом чувствовал, когда лезвие натыкалось на кость, потому что дрожание клинка передавалось и ему. Кровь и мозги стекали с лезвия, пальцы и руки разлетались вокруг.

Ронины собрались здесь, чтобы посмотреть на бой, не участвуя в нем. Их слабость вынудила Мусаси атаковать их первыми. Поначалу ронины держались неплохо, надеясь на помощь монахов. Монахи, однако, молча и недвижно смотрели, как Мусаси, прикончив с полдюжины ронинов, привел в смятение их товарищей. Самураи в панике дико размахивали мечами, раня своих же.

Мусаси не думал о происходящем. Он находился в состоянии забытья, в упоении от смерти, когда душа и тело его слились с клинком меча. В стремительных движениях Мусаси сконцентрировался весь опыт его жизни: знания, вдолбленные рукоприкладством отца, уроки Сэкигахары, теоретические наставления, слышанные в различных школах боевого искусства, мудрость, преподанная горами и деревьями. Как бесплотный вихрь, косил Мусаси потрясенных ронинов, превратившихся в беззащитные мишени для его меча.

Один из монахов, считая свои вдохи и выдохи, измерял продолжительность схватки. С ронинами было покончено, когда монах сделал двадцатый вдох.

Мусаси промок до нитки от крови жертв. Немногие уцелевшие ронины также были в крови. Она пропитала землю, траву и даже воздух. Один из выживших закричал, и его товарищи бросились наутек.

 

Дзётаро молился все время, пока продолжалось кровопролитие. Сложив ладони и устремив взгляд в небо, он взывал:

— О боги на небесах, помогите ему! Врагов намного больше, а мой учитель один. Он слабый воин, но хороший человек. Помогите ему!

Дзётаро не смог уйти, несмотря на приказание Мусаси. Он сидел на холмике, положив рядом шляпу и маску. Отсюда хорошо было видно происходящее вокруг костра.

— Хатиман! Компира! Покровитель храма Касуга! Смотрите! Мой учитель лицом к лицу идет на врага. Защитите его, о боги! Он не понимает, что делает. Обычно он добрый и мягкий, но сегодня с утра он слегка не в себе. Тронулся умом, похоже, если бросает вызов целой куче противников. Помогите же ему, помогите!

Творя страстные молитвы, Дзётаро не заметил признаков вмешательства небес. Мальчик рассердился. В конце концов он начал ругаться:

— В нашей стране не осталось уже богов? Неужели вы допустите, чтобы дурные люди победили, а хороших поубивали? Если так, то я буду считать ложью все, что твердили взрослые о разнице между плохим и хорошим. Вы не позволите убить его! Иначе я наплюю на вас! Когда Дзётаро увидел, как окружили Мусаси, его заклинания сменились поношением не только врагов, но и богов. Потом он увидел что учитель невредим, хотя с головы до ног залит кровью. Настроение Дзётаро мгновенно изменилось.

— Смотрите! Мой учитель не слабак! Он лупит их! Впервые Дзётаро наблюдал людей, сражающихся со звериной яростью, впервые видел столько крови. Ему чудилось, будто он сам находится в гуще схватки и выпачкан с ног до головы кровью. Сердце кувыркалось в груди, он ощущал головокружение и странную легкость в теле.

— Смотрите! Я же говорил, он справится! Какой выпад! Смотрите на глупых монахов, стоят, как каркающие вороны! Боятся сделать шаг!

Последнее утверждение Дзётаро оказалось преждевременным. Монахи Ходзоина начали приближаться к Мусаси.

— Так нечестно! Нападают все разом. Мусаси в тяжелом положении! Забыв обо всем на свете, взволнованный Дзётаро понесся, как огненный шар, к полю боя.

 

Настоятель Инсун дал команду к нападению. Копьеносцы ответили боевым кличем, исторгнутым из хрипов глоток. Наконечники копий со свистом рассекли воздух. Монахи рассыпались, как пчелы, вылетевшие из улья. Бритые головы придавали им варварский вид. Наконечники копий были разной формы — обычные пики, конические, плоские, с поперечиной, в виде багра. Каждый монах имел любимый тип копья. Сегодня у них была возможность проверить в настоящем бою технику, отточенную в бесконечных тренировках.

Когда монахи рассыпались, Мусаси, ожидая замысловатую атаку, отскочил назад и встал в боевую позицию. Голова у него слегка кружилась от закончившейся только что рубки. Он крепко сжимал эфес меча, липкий от крови. Взгляд Мусаси застилал кровавый пот. Он был готов достойно принять смерть, если она суждена ему сегодня.

К удивлению Мусаси, атаки не последовало. Монахи, как бешеные собаки, набросились на противников Мусаси, безжалостно преследуя и избивая вопящих ронинов. Застигнутые врасплох ронины тщетно пытались натравить монахов на Мусаси. Скоро все до единого были умерщвлены — насажены на пику, разрублены пополам, пронзены копьем через рот. Резня была беспощадной и свирепой.

Мусаси не верил своим глазам. Почему монахи напали на своих сторонников? Откуда такая жестокость? Недавно он сам бился, как дикий зверь, но сейчас ему претила жестокость, с какой священнослужители расправлялись с ронинами. Мусаси, несколько минут назад переживший состояние безумного зверя, снова обрел способность смотреть на мир глазами нормального человека и видеть других в таком озверении. Отрезвление было горьким.

Мусаси почувствовал, что кто-то тянет его за руку. Это был Дзётаро слезами радости на глазах. Мусаси ощутил внезапный покой на душе. Бой кончился. Настоятель приблизился к Мусаси и с достоинством вежливо произнес:

— Если не ошибаюсь, вы Миямото. Почитаю честью для себя встретиться с вами.

Настоятель был высокого роста, с белым лицом. Внешность и манеры Инсуна произвели на Мусаси глубокое впечатление. Вытерев меч, Мусаси вложил его в ножны и хотел ответить настоятелю должным образом, но от смущения не находил слов.

— Позвольте мне представиться, — продолжал монах. — Я — Инсун, настоятель храма Ходзоин.

— Вы мастер копья, — выдавил из себя Мусаси.

— К сожалению, я отсутствовал, когда вы посетили наш храм. Я очень разочарован тем, что мой ученик Агон скверно показал себя.

Извинения за неудачное выступление Агона? Мусаси не верил своим ушам. Он молчал, стараясь собраться с мыслями, чтобы ответить на изысканно-учтивое обращение Инсуна. Он не мог понять, почему монахи выступили против ронинов. Мусаси, впрочем, недоумевал оттого, что остался жив.

— Пойдемте! — сказал настоятель. — Вам надо смыть кровь и отдохнуть.

Инсун повел Мусаси к костру. Дзётаро шел следом.

Монахи, разорвав на куски хлопчатую ткань, вытирали копья. Один за другим они подходили к костру и спокойно усаживались рядом с Инсуном и Мусаси.

— Эй, смотри! — сказал один, указывая на небо.

— Да, воронье почуяло кровь. Раскаркались над трупами.

— Почему вороны не садятся?

— Сядут, как только мы уйдем. Вот уж попируют!

От шутливой болтовни веяло ужасом. Мусаси стало ясно, что нужно самому спросить монахов, почему события обернулись столь странно. Он взглянул на Инсуна и сказал:

— Я полагал, что вы пришли сюда со своими людьми, чтобы напасть на меня, поэтому я решил захватить с собой в страну мертвых побольше спутников. Не понимаю, почему вы изменили первоначальный план? — спросил он, глядя в лицо Инсуну.

Инсун засмеялся:

— По правде сказать, мы не считали вас нашим союзником. Истинной целью сегодняшней операции была небольшая чистка.

— Вы называете это чисткой?

— Именно так, — ответил Инсун, показывая пальцем куда-то вдаль. — Лучше дождаться Никкана, чтобы он все объяснил. Видите точку на горизонте, без сомнения, это он.

В то же самое время на другом краю равнины всадник говорил Никкану:

— Вы слишком проворны для своих лет.

— Не я иду быстро, а вы медленно едете.

— Вы резвее лошади.

— Почему бы и нет? Я ведь человек!

Старый монах в сопровождении пятерых всадников, представлявших местные власти, быстро приближался к костру. Когда они подошли, сидевшие монахи зашептали:

— Старый учитель пожаловал!

Монахи поднялись и почтительно выстроились в отдалении, словно для совершения священного обряда, приветствуя Никкана и его свиту.

— Ты обо всем позаботился? — первым делом спросил Никкан.

— Как и было приказано, — ответил с поклоном Инсун. Повернувшись к чиновникам, Инсун произнес:

— Благодарю за ваш приезд.

Приехавшие самураи спешились, а их начальник ответил:

— Приехать не трудно. Настоящую работу выполнили вы. За дело! Чиновники принялись осматривать трупы, делая пометки, потом  они присоединились к Инсуну.

— Мы пришлем людей из города, чтобы убрать тела. Оставьте все как есть. — С этими словами все пятеро сели на коней и ускакали.

Никкан дал понять монахам, что в их присутствии больше нет надобности. Те поклонились и молча пошли прочь. Инсун тоже распрощался с Никканом и Мусаси.

После ухода монахов вороны раскаркались еще громче. Птицы стаями слетались на поле боя.

Никкан, стараясь перекричать вороний гвалт, сказал Мусаси:

— Прости, если я тогда тебя обидел.

— Что вы? Вы были очень добры. Я вам очень обязан. — Мусаси встал на колени и склонился в глубоком поклоне.

— Встань! — приказал Никкан. — Это поле не место для поклонов. Мусаси поднялся с земли.

— Ты чему-нибудь научился здесь? — спросил монах.

— До сих пор не понимаю, что произошло. Вы можете мне объяснить?

— Все просто, — ответил Никкан. — Уехавшие только что чиновники служат под началом Окубо Нагаясу, присланного наместником в Нару. Они здесь люди новые, чем и воспользовались ронины, которые промышляют грабежами на дорогах, вымогательством, азартными играми, непрошенными визитами к вдовам и другими безобразиями. Власти не сумели навести порядок, но им удалось определить полтора десятка вожаков, среди них Дампати и Ясукава. Дампати с дружками, как тебе известно, невзлюбили тебя, но боялись напасть на тебя сами, поэтому придумали хитрый, как им казалось, ход с тем, чтобы монахи Ходзоина за них расправились с тобой. Они распространили клеветнические измышления о храме, развесили стишки по городу, приписав тебе все козни. Они позаботились, чтобы скандал дошел до меня, вероятно предполагая, что я совсем выжил из ума.

В глазах Мусаси заблестели искорки смеха.

-- Поразмыслив немного, — продолжал настоятель, — я понял, что вставляется прекрасная возможность произвести чистку в Наре. Я поговорил с Инсуном, и он согласился с моим планом. В результате все довольны — монахи, городские власти, а также вороны. Ха-ха-ха!

Была еще одна персона, довольная исходом событий. Рассказ Никкана рассеял все сомнения и страхи Дзётаро. Мальчик был вне себя от восторга. Похлопывая себя по бокам руками, как птенец крыльями, он пустился в пляс, сопровождая его припевом:

— О, чистка! О, великая чистка!

От его голоса Мусаси и Никкан замолчали и стали смотреть на мальчика, который, надев маску с загадочной улыбкой, размахивал деревянным мечом, направляя его то в сторону разбросанных кругом трупов, то в сторону слетающихся ворон:

Знай, ворон черный!

Приходит время чистки.

Она нужна нам очень

Не только в Наре.

Закон природы вечен —

Все обновлять.

Чтобы весна пробилась из земли,

Мы сжигаем листья

И прошлогоднюю траву в полях.

Порой нам нужен снегопад,

Порою чистка в доме.

Эй, вороны, пируйте!

Раздолье вам сейчас!

Суп свежий из глазниц,

Густое красное сакэ.

Но знайте меру,

Иначе допьяна напьетесь!

— Мальчик, иди сюда! — строго приказал Никкан.

— Слушаюсь! — ответил Дзётаро.

— Хватит дурачиться. Принеси мне камней.

— Таких? — Дзётаро поднял лежавший у его ног камень.

— Да. И побольше.

— Слушаюсь.

На каждом из принесенных Дзётаро камней Никкан написал священную молитву секты Нитирэн «Наму Мёхо рэнгё-кё» и затем велел разбросать их среди мертвых. Пока Дзётаро выполнял поручение, Никкан, сложив ладони, читал молитву из Сутры Лотоса.

Закончив молитву, Никкан сказал:

— Молитва оградит мертвых. Можете продолжать свой путь, а мне пора в монастырь.

Никкан поднялся и стремительно зашагал в сторону Нары. Мусаси Не успел ни поблагодарить его, ни договориться о будущей встрече. Мусаси просто стоял, глядя в спину удаляющегося старика, но вдруг рванулся следом.

— Почтеннейший, вы ничего не забыли? — спросил Мусаси, похлопывая по ножнам меча.

— Ты о чем?

— Вы не дали мне наставления. Не знаю, когда вновь доведется встретиться. Хотел бы получить ваше напутствие.

Беззубый рот монаха издал слышанное прежде стрекотание, означавшее смех.

— Ты до сих пор не понял? — спросил он. — Могу только повторить, что у тебя слишком много силы. Если и впредь будешь гордиться ею, то не доживешь и до тридцати лет. Между прочим, тебя без труда могли убить сегодня. Сам думай, как тебе жить дальше.

Мусаси молчал.

— Сегодня кое-чего ты достиг, но проделал все плохо и несовершенно. Я тебя не осуждаю, поскольку ты еще молод. Думать, что «Бусидо» сводится только к бахвальству силой, — глубокое заблуждение. Я и сам склонен совершать такую же ошибку, поэтому не имею права поучать тебя. Ты должен усвоить правила жизни, которые выработали Ягю, Сэкисюсай и князь Коидзуми. Сэкисюсай был моим учителем, а его учил Коидзуми. Будешь им подражать и пойдешь их путем, то сможешь познать истину.

Никкан замолк, Мусаси, потупившись, стоял в глубокой задумчивости. Когда он поднял голову, монах уже скрылся из виду.

 

ВЛАДЕНИЕ КОЯГЮ

 

Долина Ягю лежит у подножия горы Касаги к северо-востоку от Нары. В начале семнадцатого века здесь располагалось зажиточное поселение, слишком большое, чтобы называться деревней, но и недостаточно крупное и оживленное, чтобы величаться городом. Его следовало бы называть «деревня Касаги», но местные жители предпочитали название Камбэ Дэмэснэ, по имени большого частного владения, располагавшегося здесь в стародавние времена.

В центре поселка возвышался главный дом — замок, служивший символом государственной стабильности и одновременно центром культурной жизни. Каменные бастионы — следы древних укреплений — окружали главный дом. Жители, как и предки владельцев замка, обосновались здесь в десятом веке. Нынешний хозяин замка был примерным феодалом в лучшем смысле слова, он улучшал жизнь подданных и в любую минуту был готов защищать свои земли ценою собственной жизни. Он, однако, избегал вмешательства в войны и споры феодалов за пределами своих владений. Словом, это был благословенный уголок с просвещенной формой правления.

Здесь не было нужды и запустения, которые сеют мародерствующие самураи. Селение разительно отличалось от Нары, где приходили в упадок храмы, воспетые в легендах. Всякий сброд просто не допускали в долину Ягю.

Здешней природе, казалось, претило все безобразное. Горная цепь Касаги была прекрасна и на рассвете, и при закате солнца; вода — чистой и прозрачной, — говорили, что из нее получается самый лучший чай. Знаменитые сливовые сады Цукигасэ были по соседству; соловьиные трели, кристально чистые, как горные ручьи, звенели в воздухе с поры таяния снегов до сезона осенних бурь.

Некий поэт сказал: «На родине героя воды и горы свежи и чисты». утверждение осталось бы поэтическим вымыслом, если бы герои действительно не рождались в долине Ягю. Эта земля породила не одного героя. Лучшим примером служил сам клан Ягю. В огромном доме даже слуги были благородного происхождения. Многие попали в дом с рисовых полей, проявив себя в сражениях и со временем превратившись в толковых и преданных служивых.

Ягю Мунэёси Сэкисюсай, удалившись от дел, поселился в небольшом горном домике, находившемся позади главного дома. Теперь он не проявлял интереса к повседневным заботам и даже не знал, кто держит в руках бразды правления. У него были способные сыновья и внуки, преданные вассалы и чиновники, готовые помочь наследникам, поэтому старец Ягю не сомневался, что без него дела по-прежнему идут хорошо.

Мусаси прибыл в долину Ягю через десять дней после побоища на равнине Ханъя. По пути он посетил храмы Касагидэра и Дзёруридзи, где поклонился реликвиям эпохи Кэмму. Он остановился на местном постоялом дворе, намереваясь пожить несколько дней и отдохнуть душой и телом.

В один из дней Мусаси в неофициальной одежде вышел прогуляться вместе с Дзётаро. Взор его был устремлен на поля, на работающих крестьян.

— Удивительно, просто невероятно! — несколько раз повторил Мусаси.

— Что? — спросил Дзётаро. Он поразился, что Мусаси разговаривает сам с собой.

— Покинув Мимасаку, я побывал в провинциях Сэцу, Кавати, Идзуми, в Киото и Наре, но нигде не видел ничего подобного.

— Что здесь особенного? •

— Хотя бы множество деревьев в горах. Дзётаро засмеялся.

— Так они везде есть!

— Деревья, да не те. В Ягю все деревья старые, а это значит, что здесь не было войн, войска не валили лес для костров. Это также означает, что в этих краях давным-давно не знают голода.

— И все?

— Нет, не все. Поля зеленые, ячмень притоптан для укрепления корней. Послушай! Веретена жужжат в каждом доме. Ты заметил, что крестьяне завистливо не оглядываются на богатых и хорошо одетых путников?

— Что еще?

— На полях работает много девушек. Стало быть, народ здесь зажиточный и жизнь течет спокойно. Дети растут здоровыми, стариков почитают, молодые люди не бегут в другие провинции в поисках счастья. Готов поручиться, что клан Ягю богат, а мечи и ружья в его арсенале вычищены и исправны.

— Ничего особенного не нахожу, — возразил Дзётаро.

— И неудивительно.

— Вы же пришли сюда не для того, чтобы любоваться пейзажем. Будете сражаться с самураями дома Ягю?

— «Искусство Войны» не сводится только к сражениям. Люди, которые так думают и довольствуются едой на день и ночлегом на ночь, просто бродяги. Серьезный ученик занят больше тренировкой ума и дисциплиной духа, чем отработкой боевых навыков. Он должен знать все — географию, ирригацию, нравы и обычаи людей, их характер, их отношения с владетельным феодалом своей местности. Он должен интересоваться внутренней жизнью замка, а не ограничиваться ее внешней стороной. Словом, он должен побывать везде, где только можно, и узнать все, что возможно.

Мусаси понимал, что его наставления мало что значат для Дзётаро, но он хотел быть честным с мальчиком и не отделываться от его вопросов. Любопытство Дзётаро не раздражало его, и он отвечал вдумчиво и серьезно.

Мусаси и Дзётаро сходили посмотреть на замок Коягю, как официально именовался главный дом, прогулялись по долине и вернулись на постоялый двор.

В селении он был только один, но весьма вместительный. Он стоял на горном тракте Ига, поэтому паломники, направлявшиеся в храмы Дзёруридзи и Касагидэра, останавливались здесь на ночлег. Каждый вечер дюжина вьючных лошадей стояла у коновязи под деревьями или под навесом постоялого двора.

— Гуляли? — спросила служанка, проводившая их в комнату.

Ее можно было принять за мальчика из-за шаровар, какие обычно носят женщины в горных селениях, не будь она повязана девичьим красным оби. Не дожидаясь ответа, она сказала:

— Не угодно ли помыться?

Мусаси сразу отправился в баню, а Дзётаро решил познакомиться со сверстницей.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Не знаю, — ответила девочка.

— Ты что, ненормальная? Своего имени не знаешь?

— Котя.

— Неужели «Чай»? Смешное имя!

— Что смешного? — рассердилась Котя и ударила мальчишку.

— Караул, бьют! — заорал Дзётаро.

 

Увидев одежду на полу предбанника, Мусаси понял, что в бане уже кто-то есть. Раздевшись, он вошел в наполненное паром помещение. При появлении рослого чужака оживленно беседовавшие трое мужчин замолкли. Мусаси с наслаждением погрузился в деревянную лохань, и горячая вода выплеснулась через край.

Примолкшие мужчины снова как-то странно посмотрели на Мусаси, который блаженно закрыл глаза, оперевшись головой о стенку лохани.

Вскоре они продолжили прерванный разговор. Они мылись, не залезая в лохань, кожа на спинах была белой, с сильными мускулами. Судя по говору и манерам, это были городские люди.

— Как звали самурая из дома Ягю?

— Кажется, Сода Кидзаэмон.

— Ягю, вероятно, не так хорош, как гласит молва, если послал вассала с отказом от поединка.

— Если верить Соде, Сэкисюсай удалился на покой и ни с кем не сражается. Интересно, это правда или простая отговорка?

— Не похоже на правду. Узнал, что второй сын из дома Ёсиоки бросил ему вызов и решил поберечься.

— Во всяком случае, он учтиво прислал фрукты и осведомился, как

мы устроились.

Услышав фамилию Ёсиока, Мусаси открыл глаза. В школе Ёсиоки он краем уха слышал, что Дэнситиро отправился в Исэ. Эти трое, похоже, возвращаются в Киото. Один из них Дэнситиро. Кто же?

«Не везет мне с баней, — сокрушался Мусаси. — Сначала Осуги обманом затащила в западню, теперь я голышом нарвался на одного из семьи Ёсиоки. Он, конечно, слышал о случившемся в школе. Стоит ему узнать, что я тот самый Миямото, мгновенно бросится в предбанник за мечом».

Мужчины, однако, не обращали внимания на Мусаси. Из их разговора следовало, что сразу по прибытии в Коягю они послали письмо в дом Ягю. Видимо, Сэкисюсай имел какие-то отношения с Ёсиокой Кэмпо, когда тот был наставником сегунов, поэтому Сэкисюсай подтвердил получение письма от сына Кэмпо, послав Соду с визитом вежливости на постоялый двор. Городские юноши расценили поведение Сэкисюсая как «учтивое» и пришли к выводу, что старик «решил поберечься», что вообще он «не так хорош, как гласит молва». Юноши были безмерно кичливы. Мусаси они казались смешными. Он видел, в каком порядке поддерживается замок Коягю и как зажиточны поселяне. Молодые люди из города были горазды на одно краснобайство.

Мусаси вспомнил притчу о лягушке, живущей на дне колодца и ничего не ведавшей о внешнем мире. Жизнь порой переиначивает притчу, подумал он. Лощеные обитатели Киото знали обо всем, что происходило в столице, судили обо всем на свете, они видели широкие морские просторы, но им и в голову не приходило, что в каком-то колодце растет и набирает силу лягушка. Здесь, в Коягю, вдалеке от политического и экономического центра страны крепкий самурай десятилетиями жил здоровой деревенской жизнью, храня традиционные добродетели, совершенствуя их, укрепляя свое положение среди селян.

Коягю дал стране великого знатока боевого искусства Ягю Мунэёси. Военный талант его сына Мунэнори, владетеля Тадзимы, был признан самим Иэясу. Старшие сыновья Мунэёси — Городзаэмон и Тосикацу — прославились на всю страну своей храбростью. Хёго Тоситоси — внук Мунэёси — благодаря легендарным подвигам получил доходное место у знаменитого военачальника Като Киёмасы, владетеля Хиго. Клан Ягю не мог соперничать с домом Ёсиоки в славе и престиже, но по способностям, предприимчивости Ягю теперь превзошли семейство Ёсиоки.

Дэнситиро и его друзья упивались собственным высокомерием. Они вызывали у Мусаси чувство, близкое к жалости.

Мусаси направился в угол, откуда по трубе в баню подавалась вода. Сняв головную повязку, он зачерпнул пригоршню глины и начал тереть ею волосы. Впервые за многие недели странствий он мог как следует вымыть голову.

Столичные гости тем временем закончили купание.

— Как хорошо!

— Сейчас бы девочек, чтобы разлили нам сакэ.

— Блестящая идея! Бесподобно!

Они вытерлись и ушли. Тщательно отмывшись и посидев в лохани, Мусаси оделся, подвязал волосы и вернулся в свою комнату.

— Ты почему плачешь? — спросил он, увидев Котя в слезах.

— Ваш мальчишка виноват! Смотрите, как он меня ударил.

— Она врет! — завопил Дзётаро из другого угла комнаты. Мусаси собрался было его отругать, но Дзётаро опередил учителя.

— Эта бездельница говорит, что вы слабак!

— Неправда! Я такого не говорила.

— Нет, говорила.

— Господин самурай, я не называла слабаком ни вас, ни кого другого. Этот дурак расхвастался, что вы величайший мастер меча во всей стране, потому как уложили десятки самураев на равнине Ханъя. А я ответила, что никто в Японии не владеет мечом лучше нашего хозяина. Тогда ваш мальчишка ударил меня по лицу.

— Вот оно что! — рассмеялся Мусаси. — Так нельзя, ему здорово попадет за такое поведение. Прости нас, пожалуйста. Дзё! — строго позвал Мусаси.

— Слушаю вас, господин, — хмуро откликнулся Дзётаро.

— Иди вымойся!

— Я не люблю мыться.

— Я тоже не люблю, — солгал Мусаси. — Но от тебя разит потом.

— Утром искупаюсь в реке.

Дзётаро, привыкнув к Мусаси, стал более упрямым. Мусаси не огорчался, ему даже нравилась эта черта в характере мальчика.

Дзётаро так и не пошел в баню.

Котя принесла подносы с обедом. Ели молча. Время от времени Дзётаро обменивался сердитыми взглядами с прислуживавшей девочкой.

Мысль о встрече с Сэкисюсаем не покидала Мусаси. Вероятно, он претендовал на невозможное для человека скромного положения, но надежда продолжала теплиться в нем.

— Если обнажать меч, так только в поединке с сильным противником, - рассуждал Мусаси. — Стоит рискнуть жизнью, чтобы попробовать свои силы в бою с великим Ягю. Если мне не хватает смелости на эту попытку, то Путь Меча недоступен мне.

Мусаси знал, что многие засмеяли бы его за такую гордыню. Ягю не принадлежал к числу крупнейших феодалов, но владел замком, его сын служил при дворе сегуна, клан Ягю из поколения в поколение хранил верность воинским традициям. В канун новых времен, наступавших в стране, они были в зените славы.

«Вот это настоящее испытание!» — думал Мусаси. Даже за едой он мысленно готовился к поединку.

 

ПИОН

 

С годами осанка старца становилась все благороднее, и теперь он походил на великолепного журавля и в преклонном возрасте не утратил изысканных манер потомственного самурая. Зубы были целы, а глаза зорки. «Доживу до ста лет», — часто повторял он. Сэкисюсай верил в это. «В роду Ягю все долгожители, — утверждал он. — Если кто-то умирал в двадцать или тридцать лет, то лишь на поле брани. Все остальные пережили шестой десяток». Сам он участвовал во множестве войн, включая мятеж Миёси и битвы, сопровождавшие взлет и падение кланов Мацунаги и Оды. Не будь Сэкисюсай родом из семьи долгожителей, он все равно дожил бы до столетнего возраста. Залогом тому служили образ жизни старого воина, его отношение к миру. В сорок семь лет он по личным причинам оставил военное дело и ни разу не отступил от своего решения. Он отверг настоятельные просьбы сегуна Асикаги Ёсиоки, а также предложения Нобунаги и Хидэёси присоединиться к ним. Он жил в том месте, на которое буквально падали тени от Киото и Осаки, но неизменно держался в стороне от бесконечных столкновений между двумя политическими центрами. Он предпочитал оставаться в Ягю, как медведь в берлоге, и управлять своим делом, дававшим доход в три тысячи коку риса, в таком образцовом порядке, чтобы потомки ни в чем его не упрекнули. Как-то Сэкисюсай заметил: «Я поступаю правильно, оберегая свой удел. В наши смутные времена, когда владыки восходят сегодня, а завтра слетают с престолов, наш маленький замок чудом уцелел».

Его слова не были бахвальством. Если бы старый Ягю поддержал Ёсиоку, то стал бы жертвой Нобунаги, займи он сторону Нобунаги, то превратился бы во врага Хидэёси. Вступив в союз с Хидэёси, он после битвы при Сэкигахаре оказался бы без земель по приказу Иэясу. Сэкисюсай обладал прозорливостью, за что его почитали окружающие, но Для того чтобы выжить во времена смуты, требовалась особая стойкость Духа, которой не было у большинства самураев той эпохи. Ведомые корыстными интересами, они могли без зазрения совести предать человека, своего вчерашнего друга и даже уничтожить собственных родственников, если те стояли на пути к достижению личного преуспеяния. «На такое я не способен», — повторял Сэкисюсай, не кривя душой. Он тем не менее не вычеркнул «Искусство Войны» из жизни. В нише-токонома его гостиной висел свиток со стихотворением, написанным Сэкисюсаем.

Не ведаю пути

Мирского процветанья.

«Сунь-цзы» — наставник мой,

Ему лишь доверяю.

 

Получив приглашение Иэясу посетить Киото, Сэкисюсай не мог им пренебречь и впервые появился при дворе сегуна после десятилетий добровольного затворничества. Он взял с собой пятого сына Мунэнори, которому было двадцать четыре года, и шестнадцатилетнего внука Хёго. Иэясу не только подтвердил право заслуженного воина на его владения Коягю, но и пригласил на должность военного наставника дома Токугавы. Сэкисюсай не принял этой чести, сославшись на возраст, и рекомендовал Мунэнори. Иэясу согласился. Мунэнори прибыл в Эдо не только с превосходными знаниями боевого дела, но и с унаследованным от отца вдумчивым пониманием «Искусства Войны», которое помогало сегуну мудро править страной.

По мнению Сэкисюсая, «Искусство Войны» — во-первых, средство управления народом, а во-вторых, способ самоконтроля. Эту истину он постиг благодаря даймё Коидзуми, которого Сэкисюсай любил называть покровителем дома Ягю. Грамота о постижении фехтовального стиля Синкагэ, врученная Коидзуми, и подаренный им же четырехтомный трактат о военном деле всегда хранились в комнате Сэкисюсая. Каждый год в день смерти Коидзуми Сэкисюсай обязательно ставил поминальное угощение перед этими бесценными реликвиями.

В учебнике помимо описания техники владения скрытым мечом в стиле Синкагэ были рисунки, сделанные рукой Коидзуми. Отойдя от дел, Сэкисюсай с удовольствием регулярно заглядывал в трактат. Он всегда восхищался выразительностью кисти Коидзуми, запечатленной в рисунках, которые изображали фехтовальщиков во всех боевых позициях. Сэкисюсаю казалось, что фехтовальщики вот-вот спустятся с небес в его маленький домик в горах.

Князь Коидзуми впервые появился в замке Коягю, когда Сэкисюсай был тридцативосьмилетним самураем, обуреваемым честолюбивыми надеждами. Коидзуми тогда ездил по стране с двумя племянниками Хикидой Бунгоро и Судзуки Ихаку в поисках мастеров боевых искусств, и в один прекрасный день он прибыл в храм Ходзоин. В те времена Инъэй часто наведывался в замок Коягю. Он-то и сообщил Сэкисюсаю о приезде гостя. Так началось знакомство Сэкисюсая с Коидзуми.

Поединки между Сэкисюсаем и Коидзуми продолжались три дня. Перед первой схваткой Коидзуми объявил, как он будет атаковать, и точно выполнил то, о чем предупредил противника. На второй день повторилось то же, и уязвленный Сэкисюсай после размышлений применил оригинальный прием на третий день. Столкнувшись с новой техникой, Коидзуми сказал: «Этого мало. На этот выпад я отвечу вот так»- Атаковав, он в третий раз победил Сэкисюсая. С того дня Сэкисюсай отказался от самолюбивого отношения к искусству фехтования. По его признанию, тогда ему впервые приоткрылся истинный смысл «Искусства Войны».

ki-moscow.narod.ru

Сэкисюсай упросил князя Коидзуми остаться в Коягю, и шесть месяцев хозяин замка с неистовым рвением постигал науку фехтования. В день расставания князь сказал: «Мое искусство еще далеко от совершенства. Ты молод и постарайся довести его до абсолюта» и на прощанье задал ученику коан: «Что есть бой на мечах без меча?»

Несколько лет Сэкисюсай размышлял над этой загадкой и наконец нашел удовлетворительный ответ. Когда князь Коидзуми посетил Ягю в следующий раз, Сэкисюсай, взглянув на гостя ясным спокойным взором, предложил сразиться. Князь, пристально оглядев Ягю, ответил: «В этом нет нужды. Ты постиг истину».

Князь подарил ученику грамоту и трактат. Так родился стиль Ягю, а он, в свою очередь, породил умиротворенный образ жизни, которому Сэкисюсай предался на склоне лет.

Сэкисюсай перебрался в скромный домик в горах, потому что ему разонравился величественный, с роскошным убранством замок. Имея почти даосскую склонность к уединению, старец радовался обществу девушки, которую привез Сода Кидзаэмон. Она играла для старика на флейте, была внимательна, вежлива и неназойлива. Не только музицирование доставляло наслаждение Сэкисюсаю. Оцу привнесла в его дом обаяние женственности и юности. Когда она заговаривала об уходе, Ягю просил ее погостить еще немного.

 

Установив один цветок пиона в вазе из Иги, Сэкисюсай обратился к Оцу:

— Нравится? Выглядит живым?

— Вы, верно, долго изучали икэбану?

— Да что ты! Я не аристократ из Киото и никогда специально не занимался с учителями ни икэбаной, ни чайной церемонией.

— Но делаете все так, словно специально учились.

— К цветам я подхожу так же, как и к мечу. Оцу удивилась.

— Неужели можно применять к цветам методы владения мечом?

— Да. Главное — состояние духа. Я не давлю пальцами на головки Цветов, не надламываю венчик под основанием, как требуют правила. Необходимо верно настроить душу, суметь сохранить их в естественном виде, какими они были в саду. Взгляни, мой цветок не кажется срезанным.

Оцу чувствовала, что суровый старец многому научил ее из того, что ей следовало знать. Она была счастлива, что судьба послала ей случайную встречу на дороге. «Научу тебя чайной церемонии», — говорил он Однажды он задал ей вопрос: «Ты умеешь сочинять стихи? Не можешь ли рассказать мне о придворном поэтическом стиле? «Манъёсю», конечно, превосходное собрание, но, живя в уединении, я больше люблю простые стихи о природе».

Взамен Оцу оказывала Сэкисюсаю мелкие услуги, о которых никто другой и не подумал бы. Он обрадовался, к примеру, сделанной ею шапочке, какие носят мастера чайных церемоний. Он почти не снимал ее с головы, словно это была невиданная редкость. Флейта доставляла ему наслаждение, и лунными ночами чарующие звуки долетали до самого замка.

Сэкисюсай и Оцу занимались икэбаной, когда пришел Кидзаэмон. Не входя в дом, он вызвал Оцу. Она вышла и пригласила его зайти, но он топтался на месте.

— Не сообщишь господину, что я выполнил его поручение?

— Я не могу заменить вас, — засмеялась девушка.

— Почему?

— Вы здесь главный чиновник. А я — гость, которого пригласили поиграть на флейте. Вы гораздо ближе к господину, чем я. Не лучше ли, минуя меня, напрямую доложить о деле.

— Верно, но здесь, в домике господина, у тебя особое положение. Пожалуйста, передай ему, что я пришел.

Кидзаэмон был доволен тем, как обернулось дело с Оцу. Он не ошибся, девушка пришлась по душе его хозяину.

Оцу мгновенно вернулась с сообщением, что Сэкисюсай хочет выслушать Кидзаэмона. Он застал старика в комнате для чайной церемонии в шапочке, сшитой Оцу.

— Побывал у них? — спросил Сэкисюсай.

— Отдал письмо и фрукты, как было приказано.

— Они уехали?

— Нет. Я не доехал еще до замка, как меня нагнал посыльный с постоялого двора с письмом. Они пишут, что им жаль было бы покинуть Ягю, не побывав в здешнем додзё. Хотели бы прийти завтра. Сообщают, что желали бы увидеть вас и засвидетельствовать свое почтение.

— Неотесанные глупцы! Какая бесцеремонность!

Сэкисюсай выглядел весьма раздраженным.

— Ты сказал, что Мунэнори находится в Эдо, Хёго в Кумамото и что здесь никого нет?

— Я все объяснил.

— Презираю таких людей. Я послал человека сообщить, что не смогу их принять, а они лезут напролом.

— Я не знаю, что...

— Похоже, правду говорят, что сыновья Ёсиоки никуда не годятся.

— Один из остановившихся в «Ватая» — Дэнситиро. Он не произвел особого впечатления.

— Ничего удивительного. Его отец был незаурядным человеком. Когда я поехал в Киото вместе с князем Коидзуми, мы встречались с Ёсиокой раза три за чашечкой сакэ. После его смерти дом, вероятно пришёл в упадок. Молодой человек, видимо, считает, раз он сын Кэмпо, так никто не вправе отказать ему, и поэтому проявляет неприличную настойчивость. Но, по-моему, нет смысла принимать его вызов, чтобы отправить домой битым.

— Дэнситиро излишне самоуверен. Если ему не терпится, я могу заняться им.

— И не думай! Отпрыски важных родителей слишком заносчивы. Они склонны ловко использовать обстоятельства в свою пользу. Ты побьешь его, но будь уверен, он вывернет все так, чтобы подорвать нашу репутацию в Киото. Мне, собственно, безразлично, но я не хотел бы обременять неприятностями Мунэнори и Хёго.

— Что же делать?

— Лучший способ — ублажить его каким-то образом, дать ему почувствовать, что с ним обращаются, как с наследником знаменитого дома. Видимо, я ошибся, послав тебя к нему.

Сэкисюсай взглянул на Оцу.

— Я думаю, что женщина с этим лучше справится. Оцу как раз подходит для такого дела.

— К вашим услугам! Нужно идти прямо сейчас? — живо откликнулась Оцу.

— Не торопись. Подождем до завтрашнего утра.

Сэкисюсай быстро написал простое по форме письмо, какое мог бы сочинить мастер чайной церемонии, и передал его Оцу вместе с пионом, похожим на тот, что он поставил в вазу.

— Отдай ему и скажи, что пришла вместо меня, потому как я простудился. Посмотрим, каков будет ответ.

На следующее утро Оцу накинула на голову длинную шаль. Они вышли из моды в Киото, даже у дам из высших слоев, но в провинции женщины среднего сословия все еще носили их. В конюшне, находившейся за пределами замка, Оцу попросила лошадь. Конюх, чистивший стойла, спросил:

— Едете куда-то?

— На постоялый двор «Ватая» по поручению господина Ягю.

— Проводить вас?

— Не нужно.

— С лошадью справитесь?

— Конечно. Я их люблю. На родине, в Мимасаке, я ездила на необъезженных лошадях.

Лошадь тронулась, и красно-коричневая шаль затрепетала на ветру. Оцу уверенно держалась в седле, держа поводья одной рукой, в другой у нее были письмо и слегка поникший пион. Крестьяне и батраки в поле приветливо махали ей — местные жители привязались к ней за недолгое её пребывание в селении. Отношения между обитателями Коягю и Сэкисюсаем были гораздо теплее, чем принято между феодалом и крестьянами. Крестьяне, зная, что эта красивая девушка играет на флейте для их господина, распространяли на Оцу любовь и восхищение, которые питали к старому хозяину.

Прискакав в «Ватая», Оцу привязала лошадь в саду под деревом.

— Добро пожаловать! — встретила ее Котя. — Останетесь ночевать?

— Нет, я привезла послание из замка Коягю для Ёсиоки Дэнситиро. Он еще не съехал?

— Подождите минутку!

Котя исчезла. Появление Оцу произвело легкий переполох среди путников, которые шумно готовились к отъезду, обуваясь и навьючивая багаж на лошадей.

— Кто это?

— Интересно, к кому она приехала?

Красота, изящные манеры Оцу, редкие в такой глуши, привлекли всеобщее внимание. Гости перешептывались и оглядывались, пока Котя не увела Оцу в дом.

Дэнситиро и его друзья, накануне засидевшиеся за сакэ до поздней ночи, только что встали. Когда им сообщили о прибытии гонца из замка, они решили, что это вчерашний самурай. Появление Оцу с белым пионом повергло их в изумление.

— Простите за беспорядок в комнате...

Молодые самураи смущенно расправили кимоно и сели, приняв подобающую этикету позу.

— Пожалуйста, проходите!

— Меня послал хозяин замка Коягю, — сказала Оцу, положив перед Дэнситиро письмо и пион. — Будьте добры, прочтите письмо.

— А, письмо! Хорошо, сейчас.

Дэнситиро развернул короткий свиток. Письмо, написанное блеклой тушью, издавало тонкий аромат чая. Оно гласило:

«Примите мои извинения за то, что приветствую вас письменно и не при личной встрече, невозможной из-за простуды. Полагаю, что чистота пиона будет вам приятнее мокрого носа старика. Пион вы примете из рук другого цветка. Надеюсь на ваше прощение. Мое дряхлое тело давно уже удалилось от мирской суеты. Я не решаюсь появляться на людях. Пожалуйста, одарите старика сочувственной улыбкой».

Дэнситиро, презрительно фыркнув, свернул свиток.

— И это все? — спросил он.

— Господин Ягю еще передал, что был бы рад пригласить вас на чай, но сомневается, что вам понравится прием, поскольку в замке только воины, ничего не смыслящие в тонкостях чайной церемонии. Мунэнори находится в Эдо, поэтому этикет приема будет столь неуклюж, что вызовет лишь смех у столичных гостей. Господин Ягю поручил мне попросить у вас прощения и выразил надежду, что в будущем надеется на встречу с вами.

Ха-ха! — саркастически воскликнул Дэнситиро. Лицо его выдавало подозрительность. — Насколько я понял, Сэкисюсай обеспокоен тем, что нас не удовлетворят тонкости чайной церемонии. По правде говоря, мы, выходцы из самурайских семей, ничего не смыслим в ней. Мы намеревались лично справиться о здоровье Сэкисюсая и уговорить его дать нам урок фехтования.

— Господин Ягю это понимает. Отойдя от дел, он приобрел привычку выражать мысли понятиями чайной церемонии.

— Придется отказаться от наших планов. Передайте, пожалуйста, что мы хотели бы его увидеть в следующий приезд, — раздосадованно ответил Дэнситиро, протягивая пион Оцу.

— Он вам не понравился? Господин Ягю полагал, что цветок скрасит вам дорогу. Он сказал, что его можно прикрепить в углу паланкина или к седлу, если поедете верхом.

— Это, выходит, подарок?

Дэнситиро опустил глаза, словно от оскорбления.

— Странная причуда! Скажите ему, что в Киото полно пионов, — добавил он с кислой миной.

Оцу поняла, что бессмысленно навязывать подарок Дэнситиро. Пообещав передать его слова старцу, она удалилась с такой деликатностью, словно снимала повязку с открытой раны. Раздосадованные самураи едва заметили уход девушки.

Выйдя в коридор, Оцу тихо рассмеялась, взглянула на блестящие черные половицы, ведшие к комнате Мусаси, и направилась к выходу. Котя, показавшаяся из комнаты Мусаси, догнала Оцу.

— Вы уже покидаете нас?

— Да, я закончила свои дела.

— Ну и быстро же вы управились! Это пион? Я не знала, что они бывают белыми.

— Бывают. Он из замкового сада. Возьми, если хочешь.

— Спасибо большое!

Котя протянула руки к цветку.

Попрощавшись с Оцу, Котя побежала в комнаты для прислуги похвастать подарком. Никто не обращал внимания на пион, и девочка, разобидевшись, вернулась в комнату Мусаси.

Мусаси сидел у раздвинутых сёдзи, подперев подбородок руками. Взгляд его был устремлен в сторону замка. Он размышлял, как, во-первых, встретиться с Сэкисюсаем, а во-вторых, как победить его на поединке.

— Вы любите цветы? — спросила Котя, войдя в комнату.

- Цветы?

Девочка показала пион.

— Красивый.

— Нравится?

-- Да.

— Мне сказали, что это пион. Белый пион.

— Вот как! Может, поставить его в вазу?

— Я не знаю икэбану. Поставьте сами.

— Нет, сделай ты. Ставь, не думая, как он будет выглядеть в вазе.

— Принесу воды, — сказала Котя и вышла с вазой.

Взгляд Мусаси упал на срез на стебле пиона. От удивления он склонил голову набок. Он не мог понять, что удивило его в срезе. Котя вернулась, а Мусаси все еще изучал стебель. Девочка поставила вазу в токоному и хотела опустить в нее пион, но цветок не умещался.

— Стебель слишком длинный, — сказал Мусаси. — Давай подрежу. Он будет выглядеть естественно.

Котя протянула цветок Мусаси. Она внезапно выронила пион и разразилась слезами. И неудивительно — в долю секунды Мусаси, выхватив короткий меч, с боевым кличем рассек стебель цветка в руках девочки и вложил меч в ножны. Ей показалось, что ослепительная вспышка стали и стук опущенного в ножны клинка произошли в один и тот же миг.

Не обращая внимания на перепуганную девочку, Мусаси, подняв отрубленный конец стебля, начал сравнивать оба среза. Он ничего не замечал вокруг себя, но через несколько минут до него дошло, что рядом плачет маленькая служанка. Он погладил ее по голове и извинился.

— Кто срезал этот цветок? — спросил он, успокоив Котя.

— Не знаю. Мне его дали. - Кто?

— Кто-то из замка.

— Самурай?

— Нет, молодая женщина.

— По-твоему, цветок из замка?

— Да, она так сказала.

— Прости, я напугал тебя. Ты простишь меня, если я куплю тебе сладостей? Вот теперь стебель подходящей длины. Поставь пион в вазу.

— Так хорошо?

— Да, очень красиво.

Мусаси сразу понравился Котя, но блеск его меча ошеломил ее. Она покинула его комнату, решив входить в нее только по зову гостя.

Обрубок стебля восхищал Мусаси сильнее, чем сам цветок. Он был уверен, что первый срез сделан не ножом, а ножницами. Пионовый стебель гибкий и волокнистый, поэтому срезать его мог только меч, причем столь безупречный срез мог произвести исключительно меткий удар. Лишь незаурядный человек способен на такой удар. Мусаси попытался скопировать его, но, сравнив концы обрубка, убедился, что его срез явно уступает первому. Разница была примерно такая же, как в буддийских статуях, вырезанных мастером и ремесленником средней руки.

«Что это значит? — спрашивал себя Мусаси. — Если самурай, работающий в замковом саду, способен сделать подобный срез, то мастерство дома Ягю еще выше, чем я предполагал».

Уверенность вдруг покинула Мусаси. «Я пока не готов к бою», — думал он.

Вскоре самообладание вернулось к Мусаси. «В любом случае люди Ягю - достойные противники. Если меня победят, я упаду им в ноги и достойно признаю поражение. Ведь я решил, что готов на любой исход, даже на смерть», — размышлял Мусаси, ощущая, как прилив мужества согревает его.

Но как проникнуть в замок? Сэкисюсай вряд ли согласился бы на поединок, явись к нему ищущий знаний с должными рекомендациями. Так говорил хозяин постоялого двора. Если ни Мунэнори, ни Хёго не было дома, то вызов поневоле предназначался самому Сэкисюсаю.

Мусаси ломал голову, как получить доступ в замок. Взгляд его остановился на пионе, и в сознании пробудился образ той, кого напоминал цветок. Представшая воображению Оцу умиротворила его дух.

Оцу тем временем возвращалась в замок Коягю. Внезапно за ее спиной раздался пронзительный вопль. Оглянувшись, она увидела мальчика, выскочившего из кустов у подножия скалы. Мальчишка несомненно обращался к ней. Здешние дети не посмели бы окликнуть молодую женщину подобным образом, поэтому Оцу придержала лошадь из чистого любопытства.

Дзётаро подбежал совершенно голый, вода стекала с мокрых волос, свернутую одежду он держал под мышкой. Ничуть не смущаясь наготы, Дзётаро сказал:

— Вы девушка с флейтой? Все еще живете здесь? Мальчишка, неприязненно взглянув на лошадь, уставился на Оцу.

— Ты! — воскликнула Оцу, не успев отвести в сторону смущенный взгляд. — Тот самый мальчик, который плакал на тракте Ямато?

— Я не плакал! — возразил Дзётаро.

— Не буду спорить. Ты давно здесь?

— Дня два. - Один?

— Нет, с учителем.

— Да-да, ты говорил, что обучаешься фехтованию. И что ты делаешь здесь голышом?

— А в реку нужно нырять одетым?

— В реку? Сейчас вода ледяная. Местные жители посмеялись бы над тем, кто купается в это время года.

— Я не плавал, а мылся. Учитель сказал, что от меня разит потом, поэтому я пошел на реку.

Оцу улыбнулась.

— Где вы остановились?

— В «Ватая».

— Я только что была там!

— Жаль, что вы не зашли к нам. Давайте вместе вернемся.

— Не могу, у меня срочное дело.

— Тогда до свидания! — И Дзётаро пошел к скале.

— Дзётаро, навести меня в замке!

— Правда?

Оцу, пожалев о приглашении, добавила:

— Но только не в сегодняшнем наряде. Я

— Если вы так придирчивы, то я совсем не приду. Не люблю места где пустякам придают большое значение.

Оцу вздохнула с облегчением, въехав в ворота замка. Улыбка все ещё играла на ее губах.

Вернув лошадь в конюшню, Оцу пошла с докладом к Сэкисюсаю Старец с улыбкой выслушал ее рассказ.

— Значит, рассердились? Прекрасно! Пусть дуются. Ничего другого им не остается.

Затем, словно о чем-то вспомнив, он спросил:

— Ты выбросила пион?

Оцу ответила, что отдала цветок служанке постоялого двора, и старик одобрительно кивнул.

— Когда ты передала пион сыну Ёсиоки, он осмотрел его?

— Да, потом начал читать письмо.

— А что дальше?

— Вернул пион.

— Стебель цветка осмотрел?

— Я не заметила.

— Не осмотрел и ничего не сказал? - Нет.

— Я правильно поступил, отказавшись от встречи с ним. Он не достоин ее. Дом Ёсиоки прекратил свое существование со смертью Кэмпо.

 

Додзё в замке Ягю без преувеличения можно назвать огромным. Зал, находившийся за стенами замка, был перестроен, когда Сэкисюсаю исполнилось сорок лет. Толстые бревна, из которых построили зал, придавали ему несокрушимый вид. Отполированное годами дерево, казалось, впитало в себя боевые выкрики учеников, проходивших здесь суровую школу. Во время войн просторное здание служило казармой для самураев.

— Полегче! Не острием меча, а силой духа!

Сода Кидзаэмон в нижнем кимоно и хакама, восседая на возвышении, громовым голосом давал команды фехтовальщикам.

— Повторить! Пока не получается!

Тренировались два самурая, служившие при доме Ягю. Они упорно сражались, хотя уже обессилели и обливались потом, но по команде принимали боевые стойки и яростно набрасывались друг на друга.

— А-о-ох!

— А-а-ах!

В додзё Ягю новичкам не разрешали пользоваться деревянными мечами. Тренировались на палицах, специально изготовленных для овладения техникой Синкагэ. Это был длинный, тонкий кожаный рукав, набитый бамбуковой щепой, по сути дела, кожаная дубинка без рукоятки и гарды. Дубинка была безопаснее деревянного меча, но могла оторвать ухо или превратить нос в перезрелый гранат. Удары позволялось наносить по любой части тела. Разрешалось сбивать с ног противника ударом в горизонтальной плоскости и бить лежачего.

-- Наступай, еще удар! Делай, как в прошлый раз! — гремел Кидзаон.

По правилам, заведенным здесь, человека не выпускали из додзё до тех пор, пока он окончательно не выбивался из сил. Новичкам приходилось особенно туго, их никогда не хвалили, но ругали за малейший промах. Рядовые самураи знали, как непросто попасть на службу в дом Ягю. Случайные люди долго не задерживались, а состоявшие при Ягю прошли тщательный отбор. Навыки фехтования получали даже простые пешие солдаты и конюхи.

Сода Кидзаэмон, разумеется, был настоящим мастером меча, который овладел техникой Синкагэ в юном возрасте и постиг секреты стиля Ягю под руководством самого Сэкисюсая. Добавив к этому несколько собственных элементов, он с гордостью говорил об «истинном стиле Соды».

Кимура Сукэкуро, конюший дома Ягю, был не меньший мастер, как и Мурата Ёдзо, который, хотя и управлял амбарами с провиантом, но не уступал самому Хёго в искусстве фехтования. Невысокого ранга чиновник, Дэбути Магобэй, занимался мечом с детства и сейчас был сильным фехтовальщиком. Князь провинции Этидзэн уговаривал Дэбути перейти к нему на службу, а Токугава из Кии пытался переманить Мурату, но оба остались с Ягю, не прельстившись на высокое жалованье.

Дом Ягю, находясь в расцвете благополучия, выпускал нескончаемое число великих фехтовальщиков. По меркам Ягю мастером меча признавался лишь тот, кто проходил все ступени безжалостных тренировок, доказав свою пригодность.

— Эй, ты! — окликнул Кидзаэмон проходившего мимо стражника, за которым, как ни странно, следовал Дзётаро.

— Здравствуйте! — весело закричал Дзётаро.

— Как ты оказался в замке? — строго спросил Кидзаэмон.

— Меня пропустил стражник на воротах, — простодушно ответил Дзётаро.

— Пропустил? — удивился Кидзаэмон и, обращаясь к солдату, спросил: — Почему привел мальчишку?

— Он сказал, что ему надо увидеть вас.

— По-твоему, достаточно его слова? Мальчик!

— Да, господин!

— Здесь не место для игр. Поскорее уходи отсюда!

— Я не играть пришел, а принес письмо, от моего учителя.

— От твоего учителя? Ты говорил, что он странствующий ученик фехтования?

— Взгляните на письмо.

— Оно мне ни к чему.

— Почему? Вы не умеете читать? Кидзаэмон фыркнул.

— Прочтите, если умеете! — настаивал Дзётаро.

— Ну ты и пройдоха! Я не хочу читать письмо, потому что знаю его содержание.

— Тем более будет любезно с вашей стороны прочитать письмо.

— Ученики военного дела роятся здесь, как комары. Если я стану с каждым вежливо обращаться, у меня не останется времени ни на что другое. Мне тебя жаль, поэтому расскажу, о чем это письмо. Ладно? В нем говорится, что податель сего жаждет увидеть наш великолепный додзё, провести хотя бы минуту под сенью величайших мастеров меча что во имя всех, кто посвятил себя Пути Меча, он нижайше просит преподать ему урок фехтования. Примерно в таком духе.

Глаза Дзётаро округлились.

— Об этом написано в письме?

— Да, поэтому я не намерен его читать. Мне бы не хотелось слухов о том, что дом Ягю высокомерно отвергает всех, кто обращается в замок. — Кидзаэмон остановился, словно бы репетируя монолог. — Пусть стражник тебе объяснит. Учеников, приходящих в замок, пропускают в главные ворота. Затем они проходят через внутренние ворота направо, к зданию, которое называется Синъиндо. На нем есть деревянная табличка с названием. Обратившись к смотрителю, они с его разрешения могут отдохнуть там и остаться на ночь-другую. Перед уходом им выдают на дорогу немного денег. Иди со своим письмом к смотрителю Синъиндо, понял?

— Нет! — ответил Дзётаро, решительно тряхнув головой и выдвинув вперед правое плечо. — Послушайте, господин!

— Что еще?

— Не судите о людях по внешнему виду. Я не сын попрошайки.

— Признаться, язык у тебя бойкий.

— Почему бы вам не взглянуть на письмо? Вдруг в нем совсем не то, о чем вы говорите? Что тогда? Позволите мне обезглавить вас?

— Ну и дела! — рассмеялся Кидзаэмон. Его красные губы в густой черной бороде походили на треснувший каштан. — Тебе не видать моей головы!

— Тогда возьмите письмо,

— Подойди поближе. - Зачем?

Дзётаро не без испуга подумал, что слишком занесся.

— Мне нравится твоя решимость любой ценой выполнить поручение хозяина. Я прочту его письмо.

— И правда, почему бы не прочитать? Вы ведь самый главный чиновник в доме Ягю?

— Ну и язык у тебя! Желаю, чтобы ты так же владел мечом, когда подрастешь.

Кидзаэмон сломал печать на свитке и углубился в послание Мусаси. Лицо его становилось все серьезнее. Дочитав, Кидзаэмон спросил:

— Кроме письма ты ничего не принес?

— Совсем забыл! Я должен отдать вам вот это.

Дзётаро достал обрезок пионового стебля из-за пазухи. Кидзаэмон вимательно рассматривал оба среза. Лицо его выражало удивление. Он не мог до конца понять смысл письма Мусаси.

В письме сообщалось, как служанка постоялого двора принесла цветок, привезенный из замка, и как Мусаси, изучая стебель, обнаружил, что срезать цветок мог только «незаурядный человек». Далее следовало: «Поставив цветок в вазу, я почувствовал его необыкновенную одухотворенность. Я понял, что непременно должен выяснить, кто срезал пион. Вопрос мой может показаться ничтожным, но я буду признателен, если через мальчика вы сообщите, кто из обитателей замка сделал такой срез».

И все — ни слова об отправителе письма, ни просьбы о поединке.

«Странное послание», — думал Кидзаэмон. Он снова внимательно осмотрел оба среза, но не нашел между ними различия.

— Мурата! — позвал Кидзаэмон. — Взгляни, видишь разницу между срезами? Один, кажется, более гладкий?

Мурата Ёдзо, повертев стебель, оглядел его со всех сторон и признался, что ничего не заметил.

— Покажем Кимуре!

Оба направились в контору, расположенную позади додзё, и предложили загадку своему товарищу. Кимура тоже удивился. Дэбути, оказавшийся рядом, сказал:

— Это один из двух пионов, которые старый господин Ягю срезал собственноручно позавчера. Сода, ведь ты был тогда с ним.

— Я видел, как он ставил цветок в вазу, но не был в саду, когда господин срезал его.

— Точно, это один из тех двух, срезанных им самим. Один пион поставил в токономе в своей комнате, а другой, вместе с письмом, отослал Дэнситиро через Оцу.

— Да, я помню, — ответил Кидзаэмон и принялся перечитывать письмо Мусаси. Вдруг он изумленно поднял глаза от свитка.

— Подпись «Симмэн Мусаси». Не тот ли Миямото Мусаси, который помог монахам Ходзоина расправиться со сбродом на равнине

Ханъя? Наверняка он!

Дэбути и Мурата несколько раз перечитали письмо, передавая его

из рук в руки.

— В почерке чувствуется характер, — сказал Дэбути.

— Да, — протянул Мурата, — человек, похоже, необыкновенный.

— Если в письме правда и Миямото смог определить, что пион срезан мастером, значит, ему ведомо то, чего не знаем мы, — сказал Кидзаэмон. — Старый учитель сам срезал цветок, но это определит только опытный глаз.

— Хорошо бы с ним встретиться, — произнес Дэбути. — Сможем его проверить и заодно расспросить, что произошло на равнине Ханъя.

Дэбути, желая заручиться поддержкой Кимуры, поинтересовался его мнением. Кимура сказал, что нельзя принять Мусаси в додзё, поскольку туда закрыт вход бродячим ученикам, но вполне можно пригласить его на ужин и сакэ в Синъиндо. В саду уже цвели ирисы и вот-вот должны распуститься дикие азалии. Во время застолья и поговорить о фехтовании. Мусаси, вероятно, охотно примет приглашение, а старый хозяин не станет возражать, узнав о госте в Синъиндо. Кидзаэмон, хлопнув себя по коленям, воскликнул:

— Хорошо придумали!

— И нам вечеринка не повредит, — добавил Мурата. — Нужно немедленно послать ему ответ.

Кидзаэмон, сев за письмо, сказал:

— Мальчик во дворе. Приведите его сюда. Дзётаро томился от скуки.

— И что они так долго возятся? — ворчал он.

К мальчишке подошла, принюхиваясь, большая черная собака. Дзётаро, думая, что нашел нового приятеля, за уши подтащил пса к себе.

— Давай поборемся! — сказал он и повалил собаку на землю. Та не сопротивлялась, и Дзётаро еще раза два опрокинул ее. Сжав челюсти собаки обеими руками, он скомандовал: — Голос!

Пес рассердился. Вырвавшись из рук, он вцепился в подол кимоно мальчика и стал его яростно трепать.

— Ты за кого меня принимаешь? Как ты смеешь огрызаться? — закричал он, разозлившись не меньше собаки.

Мальчишка выхватил деревянный меч и замер, занеся его над головой. Собака, почуяв неладное, залилась лаем, привлекая внимание стражей. Дзётаро, выругавшись, опустил меч на голову собаки. Раздался глухой звук, словно меч ударился о камень. Собака набросилась на Дзётаро и, схватив его сзади за пояс, повалила на землю. Подмяв мальчишку, пес рвал его. Дзётаро руками закрывал лицо. Вскочив, он кинулся прочь, но собака неслась следом, оглашая окрестности неистовым лаем, эхом отзывавшемся в горах. Сквозь пальцы Дзётаро, прижатые к лицу, капала кровь. Жалобные стоны мальчика заглушили собачий лай.

 

МЕСТЬ ДЗЁТАРО

 

Вернувшись на постоялый двор, Дзётаро с довольным видом уселся перед Мусаси и сообщил, что выполнил поручение. Его лицо было исцарапано, нос походил на спелую землянику. Конечно, Дзётаро было больно, но он ничего не объяснял, и Мусаси решил не задавать вопросов.

— Вот ответ, — сказал Дзётаро, протягивая письмо от Соды Кидзаэмона. Он кратко рассказал о встрече с самураями, не упомянув о собаке. Раны на лице кровоточили. — Мне можно идти?

— Да. Спасибо.

Пока Мусаси распечатывал письмо Кидзаэмона, Дзётаро, прикрыв лицо ладонями, выскочил из комнаты. В коридоре его встретила Котя.

— Как это тебя угораздило? — спросила она, озабоченно осматривая раны.

— Собака набросилась. - Чья?

— Собака из замка.

— Огромная, черная, породы Кисю? Она очень злая. Ты сильный, но и тебе ее не одолеть. Однажды загрызла до смерти воришек.

Они были не в лучших отношениях, но Котя проводила его до ручья, чтобы умыться. Потом она принесла мазь и смазала раны. Впервые Дзётаро вел себя с Котя как благородный человек. Когда девочка закончила лечение, он поблагодарил ее, несколько раз вежливо поклонившись.

— Перестань кивать головой. Ты ведь мужчина!

— Я выражаю тебе признательность за помощь.

— Ты мне нравишься, хотя мы постоянно деремся, — призналась Котя.

— Ты мне тоже.

— Правда?

На лице Дзётаро кое-где сквозь мазь на лице проступил румянец, зарделась и девочка. Кругом никого не было. Розовые цветы персика светились на солнце.

— Твой хозяин скоро уедет? — спросила Котя. В голосе прозвучала

грусть.

— Побудем немного, — успокоил Дзётаро.

— Хорошо бы ты пожил здесь год или два.

Они зашли под навес, где держали корм для лошадей, и улеглись на сене. Их руки соприкоснулись, теплая волна обдала Дзётаро. Он вдруг притянул к себе руку Котя и укусил ее за палец.

- Ой!

— Больно? Извини.

— Нет, терпимо. Укуси еще раз.

— Ты не против?

— Нет! Укуси посильнее!

Дзётаро покусывал пальцы девочки, как щенок. Сено сыпалось им на головы. Они начали шутливо бороться, и в это время под навес заглянул отец девочки. Потрясенный увиденным, он застыл с видом негодующего конфуцианского святого.

— Что вы делаете, негодники? Вы ведь еще дети!

Он стащил обоих за шиворот с сена и отвесил дочери пару увесистых шлепков.

 

Остаток дня Мусаси, погруженный в раздумья, почти ни с кем не разговаривал. Проснувшись среди ночи, Дзётаро взглянул на учителя. Тот лежал, устремив взгляд широко открытых глаз в потолок. Лицо его

было сосредоточенным.

Мусаси был неразговорчив и на следующий день. Дзётаро с испугом подумал, что учитель узнал о его проделках с Котя под навесом. Мусаси ничего не сказал. К вечеру Мусаси велел Дзётаро попросить счет за постой. Он уже укладывался, когда принесли счет. От ужина он отказался.

Стоявшая у входа в комнату Котя спросила:

— Вы разве не вернетесь ночевать?

— Нет. Спасибо, Котя, за твою заботу. Думаю, ты устала от нас. До свидания!

— Берегите себя! — ответила Котя, закрывая лицо, чтобы не увидели ее слез.

Хозяин постоялого двора и служанки выстроились у ворот, чтобы попрощаться с гостями. Их отъезд на ночь глядя показался всем странным.

Сделав несколько шагов, Мусаси огляделся по сторонам, но не обнаружил Дзётаро. Вернувшись назад, он нашел его под навесом, где мальчик прощался с Котя. Увидев Мусаси, они отпрянули друг от друга.

— До свидания! — сказала девочка.

— Пока! — ответил Дзётаро и побежал навстречу Мусаси. Мальчик прятал глаза от взгляда учителя. Дзётаро, побаиваясь, все же украдкой оглядывался до тех пор, пока «Ватая» не исчезла из виду.

В долине загорались огни. Мусаси шагал молча, не оглядываясь. Дзётаро печально плелся следом. Подойдя к замку, Мусаси спросил:

— Мы еще не пришли? - Куда?

— К главным воротам замка Коягю?

— Мы идем в замок? -- Да.

— И заночуем там?

— Не знаю. Посмотрим, как дело пойдет.

— Здесь. Вход через эти ворота.

Мусаси остановился и некоторое время стоял неподвижно. Огромные деревья глухо шумели над поросшими мхом стенами. Светилось единственное квадратное окошко.

На зов Мусаси появился стражник. Показав ему письмо Соды Кидзаэмона, Мусаси сказал:

— Меня зовут Мусаси, я пришел по приглашению Соды. Доложите ему, пожалуйста, обо мне.

Стражник был предупрежден о возможном появлении Миямото.

— Вас ждут, — сказал он, приглашая Мусаси следовать за ним. Здание Синъиндо использовалось для нескольких целей. Молодые

люди изучали здесь конфуцианство. Здесь же хранилась библиотека замка. Комнаты вдоль коридора в задней половине дома были заставлены книгами. Клан Ягю славился военными свершениями, но Мусаси видел, что в замке серьезно относятся и к наукам. Каждый уголок замка дышал историей.

Замок, судя по аккуратной дороге от ворот к Синъиндо, содержался в образцовом порядке. О том же свидетельствовали вежливые манеры стражи и умеренное, но по-домашнему уютное освещение замкового двора.

Лорой случается, что с первой минуты в незнакомом доме чувствуешь себя непринужденно, словно не раз бывал здесь раньше. Такое чувство охватило и Мусаси, когда он сел на деревянный пол в просторной комнате, куда его проводил стражник. Он предложил гостю круглую подушку-дзабутон, сплетенную из жесткой соломы, и удалился. Дзётаро оставили в приемной управляющего. Вскоре стражник появился с сообщением, что хозяева скоро прибудут.

Пододвинув дзабутон в угол, Мусаси сел, привалившись к столбу. Свет лампы выхватывал из темноты уголок сада. Мусаси увидел ветки цветущей глицинии, белой и лиловой. Их сладковатый аромат наполнял воздух. Сердце его дрогнуло, когда он услышал кваканье лягушки, впервые в этом году. Где-то в саду журчала вода. Ручей, верно, протекал и под домом. Мусаси уловил звук бегущей воды под полом. Потом ему стало казаться, что этот звук струится из стен, с потолка и даже из светильника. Мусаси ощущал прохладу и покой, но в глубине сознания пульсировало необъяснимое беспокойство. Это бился неукротимый боевой дух Мусаси, который не могла усыпить умиротворенность, разлитая вокруг. Сидя на дзабутоне, Мусаси внимательно осматривался по сторонам.

«Кто такой Ягю? — подумал он. — Он — фехтовальщик, я тоже. В этом мы равны. Но сегодня я еще на шаг продвинусь в мастерстве и превзойду Ягю».

— Извините, что заставили вас ждать.

В комнату вошли Сода Кидзаэмон, Кимура, Дэбути и Мурата.

— Добро пожаловать в замок Коягю, — тепло приветствовал гостя Кидзаэмон.

Его товарищи представились Мусаси. Слуги принесли сакэ и закуски. Местное сакэ тягучее, как сироп, подавали в больших старинных кубках на высоких ножках.

— Здесь, в деревне, мы не можем предложить вам ничего особенного, но просим чувствовать себя как дома, — сказал Кидзаэмон.

Друзья Соды тоже радушно предложили гостю сесть поудобнее, забыв о формальном этикете. Уступая просьбам, Мусаси выпил сакэ, хотя не очень любил его. Оно не то чтобы не понравилось ему, просто Мусаси был слишком молод, чтобы постигнуть вкус сакэ. Замковое сакэ было крепким, но в этот вечер оно не подействовало на Мусаси.

— Вы, похоже, умеете пить, — заметил Кимура Сукэкуро, наполняя чарку Мусаси. — Кстати, о пионе. Я слышал, что его срезал сам хозяин замка.

Мусаси хлопнул себя по коленям.

— Я так и думал! — воскликнул он. — Блистательный срез! Кимура придвинулся поближе.

— Вы не могли бы объяснить, каким образом вы определили, что нежный, тонкий стебель пиона срезан рукой мастера меча? Мы потрясены вашей проницательностью.

— Неужели? Вы преувеличиваете мои скромные способности. Мусаси решил потянуть время, не зная, к чему клонят его собеседники.

— Мы поражены! — воскликнули в один голос Кидзаэмон, Дэбути и Мурата.

— Мы не заметили ничего особенного в срезе, — сказал Кидзаэмон. — Мы порешили, что лишь гений может распознать гения. Нам было бы крайне полезно узнать, как вы замечаете такие тонкости.

— Ничего особенного, просто счастливая догадка, — ответил Мусаси, отпив сакэ.

— Не умаляйте излишней скромностью ваших достоинств.

— Я не скромничаю. Я посмотрел на срез и почувствовал его исключительность.

— Каково же ощущение?

Четверо старших питомцев школы Ягю хотели понять характер Мусаси и одновременно подвергнуть его экзамену, как обычно поступали со всеми незнакомцами. Они уже отметили про себя его физические данные, осанку и выражение глаз. Его манера держать чашечку с сакэ и палочки для еды выдавали в нем деревенское происхождение, поэтому хозяева держались с Мусаси слегка снисходительно.

После третьей или четвертой чарки сакэ лицо Мусаси стало медно-красным. Он растерянно несколько раз приложил ладонь ко лбу и щекам.

Этот мальчишеский жест заставил хозяев рассмеяться.

— Так что же вы почувствовали? — вернулся к разговору Кидзаэмон. — Не могли бы вы описать поподробнее? Кстати, это здание,

Синъиндо, было построено специально для приема в замке Коидзуми, князя Исэ. Оно занимает важное место в истории фехтования и весьма подходит для того, чтобы вы прочитали нам лекцию.

Мусаси понял, что ему нелегко будет отделаться от лести хозяев. Тогда он решился на прямой выпад.

— Просто возникает чувство, и все, — сказал он. — Словами не объяснишь. Если вы хотите, чтобы я продемонстрировал это на практике, то единственный способ — поединок со мной. Другого нет.

Дым От лампы струился в тихом ночном воздухе, как чернила из кальмара. Заквакала лягушка.

Старшие по возрасту Кидзаэмон и Дэбути, переглянувшись, засмеялись. Голос Мусаси звучал миролюбиво, но предложение испытать его было явным вызовом, и самураи именно так его и восприняли. Хозяева, однако, сделав вид, что пропустили замечание Мусаси мимо ушей, заговорили о мечах, школе Дзэн, о событиях в других провинциях, припомнили битву при Сэкигахаре. Кидзаэмон, Дэбути и Кимура участвовали в битве, но у Мусаси, сражавшегося на другой стороне, их рассказы вызывали чувство горечи. Хозяева, казалось, наслаждались беседой, а Мусаси было интересно их слушать. Он тем не менее чувствовал стремительный бег времени и понимал, что если сегодня не встретит Сэкисюсая, то уже никогда не увидит его.

Кидзаэмон приказал подать ячмень, смешанный с рисом, — последнее блюдо в угощении. Слуги убрали Сакэ.

«Как мне его увидеть?» — думал Мусаси. Ясно, что без уловки не обойтись. Вывести из терпения кого-нибудь из собеседников? Это трудно, поскольку он сам был в хорошем настроении. Мусаси умышленно перечил хозяевам, говорил нарочито резко и грубо. Сода и Дэбути отделались смехом. Никто из четверки хозяев не поддавался на выходки Мусаси, избегая опрометчивых поступков.

Мусаси впал в отчаяние. Ему была невыносима мысль покинуть замок, не исполнив своего намерения. Он хотел украсить свою корону блистательной звездой победы, хотел отметить в истории, что Миямото Мусаси посетил замок и оставил свою зарубку на доме Ягю. Он жаждал своим мечом поставить на колени великого патриарха боевого искусства Сэкисюсая, «древнего дракона», как его называли.

Не разгадан ли его замысел? Мусаси раздумывал над возможностью разоблачения, когда произошло неожиданное.

— Слышали? — спросил Кимура. Мурата вышел на веранду.

— Лает Таро, но как-то необычно. Что-то случилось, — сказал он,

вернувшись в комнату.

Таро был тот пес, с которым не поладил Дзётаро. Лай, доносившийся от внутренних укреплений замка, звучал устрашающе. С трудом верилось, что одна собака способна лаять так громко и зловеще.

— Пойду посмотрю, — сказал Дэбути. — Прости, Мусаси, за испорченный вечер, но там, верно, случилось что-то серьезное. Продолжайте без меня.

Вскоре Мурата и Кимура, вежливо извинившись, тоже покинули комнату.

Лай звучал все исступленнее. Собака предупреждала об опасности. Если так лает сторожевая собака, значит, происходит нечто чрезвычайное. Мир, наступивший в стране, был не так прочен, чтобы даймё ослабили бдительность по отношению к своим соседям. Развелось множество бесчестных воинов, готовых пойти на все ради собственной выгоды. Страна кишела лазутчиками, которые выискивали подходящие цели для нападения.

Кидзаэмон выглядел встревоженным. Его взгляд остановился на зловещем огоньке лампы. Он, казалось, считал про себя, сколько раз эхо повторит лай Таро.

Раздался долгий тоскливый вой. Кидзаэмон, кашлянув, взглянул на

Мусаси.

— Собака мертва, — сказал Мусаси.

— Ее убили. Ничего не понимаю.

Встревоженный Кидзаэмон встал и направился к выходу, но Мусаси остановил его.

— Подождите! — сказал Мусаси. — Дзётаро, мальчик, который пришел со мной, все еще в приемной?

Спросили молодого самурая, стоявшего на карауле перед Синъиндо. Он доложил, что мальчика нигде нет. Мусаси нахмурился.

— Я, кажется, знаю, в чем дело. Не возражаете, если я пойду с вами? — обратился он к Кидзаэмону.

— Пожалуйста.

Метрах в трехстах от додзё уже собралась толпа. Горело несколько факелов. Кроме Мураты, Дэбути и Кимуры, там были пешие солдаты и стражники. Все говорили и кричали в один голос.

Мусаси посмотрел через чье-то плечо, и его сердце упало. Как он и ожидал, в центре черного кольца из людей был Дзётаро, измазанный кровью и пылью, похожий на дьяволенка, с деревянным мечом в руке. Стиснув зубы, мальчишка тяжело дышал. Рядом лежала собака с оскаленной пастью и безжизненно вытянутыми ногами. В застывших глазах отражались огни факелов. Из пасти стекала кровь.

— Это собака хозяина, — с грустью заметил кто-то. Какой-то самурай подошел к Дзётаро и заорал:

— Ты что наделал, ублюдок?! Ты убил?

Самурай размахнулся, чтобы дать Дзётаро оплеуху, но мальчишка увернулся.

— Да, я убил! — закричал он, выпрямившись.

— Признаешься?

— Да, но у меня были причины. -Ха!

— Я мстил. - Что?!

По толпе пронесся ропот удивления и негодования. Таро был любимцем Мунэнори, владельца Тадзимы. Породистого пса произвела на свет Райко, любимая сука Ёринори, князя Кисю. Ёринори подарил щенка Мунэнори, который вырастил его. Убийство пса неизбежно повлечет за собой серьезное дознание, поэтому судьба двух самураев, получавших жалованье за уход за собакой, была под угрозой. Подошедший к Дзётаро самурай был одним из псарей.

— Заткнись! — закричал он, занося кулак над головой мальчика. На этот раз Дзётаро не смог увернуться — удар пришелся по уху.

— Вы что? — возмутился Дзётаро, прикрыв ухо рукой.

— Ты убил собаку хозяина. И тебя надо забить до смерти, что я и собираюсь сделать. Не возражаешь?

— Я свел счеты с ней. За что меня наказывать? Взрослый человек должен понимать, что это несправедливо.

По мнению Дзётаро, он защитил свою честь, рискуя жизнью, поскольку самураю позорно получить рану, видимую постороннему взору. Сохранить честь можно было единственным путем — убить собаку. Дзётаро в глубине души ожидал похвалы за мужественный поступок. Уверенность в своей правоте не покинула мальчика.

— Замолчи, негодяй! — кричал псарь. — Плевать, что ты еще маленький. Ты вполне взрослый, чтобы понимать разницу между человеком и собакой. Додумался мстить бессловесной твари!

Самурай, схватив мальчишку за шиворот, объявил толпе, что его долг — наказать убийцу собаки. Люди одобрительно закивали. Четверо старших самураев, недавно тепло принимавших Мусаси за столом, хмурились, но молчали.

— А теперь лай, мальчишка! Собачьим голосом! — кричал псарь. Держа Дзётаро за шиворот, он изо всех сил колошматил его, затем,

зловеще сверкая глазами, швырнул на землю. Схватив дубовую палку, самурай занес ее над головой.

— Ты убил собаку, маленький негодяй! Теперь твоя очередь. Встань, чтобы я мог размозжить тебе голову. Почему не лаешь? Кусай меня!

Стиснув зубы, Дзётаро с трудом приподнялся, не выпуская из рук деревянного меча. Он по-прежнему походил на маленького водяного, но в выражении лица не осталось ничего детского. Вой, вырвавшийся из его груди, звучал с дикой звериной силой.

Взрослые, впадая в гнев, потом часто сожалеют, что потеряли самообладание. Гнев ребенка не проходит, и даже мать, давшая ему жизнь, не в силах его успокоить.

— Убей меня, убей! — выл Дзётаро.

— Подыхай! — заорал псарь, опуская палку.

Удар прикончил бы мальчишку, попади он в цель, но этого не случилось. Резкий деревянный треск отозвался в ушах людей, в воздухе мелькнул меч, выбитый из рук Дзётаро. Мальчишка бессознательно парировал удар. Теперь он был безоружный.

Зажмурившись, Дзётаро набросился на обидчика и вцепился зубами ему в пояс. Мальчишка сражался за жизнь. Он рвал зубами и ногтями пах самурая, а тот беспомощно размахивал палкой.

Мусаси наблюдал за происходившим молча, с бесстрастным лицом, скрестив руки на груди. В воздухе замелькала вторая дубовая палка, еще кто-то ворвался в круг, намереваясь напасть на Дзётаро сзади, и Мусаси рванулся с места. В мгновение ока, проломив человеческую стену, он вырос на арене схватки.

— Трус! — крикнул он человеку за спиной Дзётаро, и в тот же миг в воздух взлетели палка и дрыгающиеся ноги — человек плюхнулся в кусты метрах в четырех от Мусаси. — Теперь с тобой разберемся, дьяволенок! — рявкнул Мусаси.

Схватив Дзётаро за пояс кимоно, он поднял мальчика над головой. Обращаясь к первому псарю, который покрепче вцепился в свою палку, Мусаси произнес:

— Я видел вас с самого начала. Вы не с того конца взялись за дело. Мальчик — мой слуга, если вы имеете вопросы к нему, прежде следует обратиться ко мне.

— Прекрасно! В таком случае предъявляем обвинение вам обоим! — вызывающе ответил псарь.

— Что ж, вдвоем и ответим. Начнем с того, кто поменьше! Мусаси швырнул Дзётаро прямо в псаря. Толпа, охнув, отступила.

Сумасшедший никак? Где это видано, чтобы использовать человека как оружие! Дзётаро влетел в грудь опешившего самурая, и тот рухнул, как подкошенный. То ли псарь ударился головой о камень или поломал ребра, но он взвыл от боли, и у него началась кровавая рвота. Дзётаро

207

мячиком отлетел от псаря, кувыркнулся в воздухе и укатился метров на шесть в сторону.

— Это что же делается?! — послышался изумленный голос.

— Кто этот ненормальный ронин?

Со всех сторон на Мусаси посыпалась брань. Мало кто знал, что Мусаси — приглашенный гость, поэтому предлагали прикончить его на месте.

— А теперь слушайте все! — Голос Мусаси перекрыл гвалт. Притихшая толпа смотрела, как он взял деревянный меч Дзётаро и обвел всех испепеляющим взглядом.

— Преступление мальчишки — вина и его хозяина. Мы оба готовы рассчитаться за него, но учтите прежде: мы не дадим убить себя, как собак. Мы готовы вступить с вами в бой.

Мусаси бросил вызов, вместо того чтобы признать вину, принять наказание. Происшествие, скорее всего, замяли бы, если Мусаси извинился бы за Дзётаро, сказал что-то в свое оправдание или сделал бы малейшую попытку поладить с обиженными самураями Ягю. Но Мусаси повел себя иначе, видимо провоцируя более серьезный скандал.

Сода, Кимура, Дэбути и Мурата хмуро размышляли, что за странного человека они пригласили в замок. Его безумная горячность раздосадовала их. Не спуская с Мусаси глаз, они заняли позицию позади толпы.

Толпа, и без того накаленная, пришла в неистовство от Мусаси.

— Нечего его слушать! Бандит!

— Лазутчик! Вяжи его!

— Изрубить на части!

— Главное — не упустить его!

Казалось, что море мечей вот-вот захлестнет Мусаси и Дзётаро, который уже стоял рядом с хозяином, но в это время раздался властный возглас:

- Стойте!

Это был Кидзаэмон. Вместе с Дэбути и Кимурой он пытался сдержать толпу.

— Этот человек заранее спланировал скандал, — сказал Кидзаэмон. — Если поддадитесь на его хитрость, он вас ранит или убьет, за что нам придется отвечать перед господином Ягю. Собаку жаль, но человеческая жизнь ценнее. Мы вчетвером берем на себя ответственность. Поверьте, вы не понесете наказания за наши поступки. Спокойно идите по домам!

Люди неохотно разбрелись. Остались четверо самураев, принимавших Мусаси в Синъиндо. Гость стал преступником, а хозяева — судьями.

— Мусаси, мне жаль, что твой замысел раскрыт, — произнес Кидзаэмон. — Кто-то послал тебя шпионить в замок Коягю или устроить потасовку. Не вышло!

Четверо надвигались на Мусаси, знавшего, что каждый из них виртуозно владел мечом. Он застыл на месте, положив руку на плечо Дзётаро. Он не мог уже выбраться из окружения, будь у него даже крылья.

— Мусаси! — крикнул Дэбути, слегка выдвинув меч из ножен. — Ты проиграл. Тебе следовало бы покончить с собой. Ты, может, и негодяй, но проявил храбрость, явившись в замок с одним только мальчишкой. Мы провели приятный вечер, а теперь готовы подождать, пока ты приготовишься к харакири. Прекрасная возможность доказать, что ты настоящий самурай.

Это был бы идеальный выход из положения. Они предупредили Сэкисюсая о визите Мусаси, и теперь неприятную историю можно похоронить вместе с телом гостя. Мусаси думал иначе.

— Думаете, я наложу на себя руки? Ерунда! Я не собираюсь умирать, во всяком случае в ближайшее время. — Плечи Мусаси содрогались от смеха.

— Хорошо! — негромко ответил Дэбути. — Хотели обойтись с тобой по-честному, но ты просто использовал нас.

— Нечего попусту тратить время! — вмешался Кимура. Толкнув в спину Мусаси, он скомандовал: — Пошел!

-Куда?

— В тюрьму.

Мусаси кивнул и зашагал, но в противоположном направлении, к центральной башне замка.

— Куда это ты собрался? — воскликнул Кимура, заслонив собой дорогу. — Тюрьма в обратной стороне. Поворачивай!

— Нет! — воскликнул Мусаси. Он взглянул на Дзётаро, прилепившегося сбоку, и приказал ему ждать под сосной напротив главной башни. Белый песок, насыпанный под деревом, был тщательно разровнен граблями. Дзётаро пулей вылетел из-под рукава Мусаси и спрятался за деревом, не зная пока, что задумал учитель. Он вспомнил, как храбро сражался Мусаси на равнине Ханъя, и сердце его замерло в ожидании чего-то необычайного.

Кидзаэмон и Дэбути с двух сторон тянули Мусаси за руки, но тот

стоял как вкопанный.

— Пошли!

— Не пойду!

— Упорствовать вздумал?

- Да!

Кимура, выйдя из терпения, схватился за меч, но старшие по званию Кидзаэмон и Дэбути остановили его.

— Что еще? Куда собрался?

— Хочу видеть Ягю Сэкисюсая.

— Видеть кого?!

Самураям из замка и в голову не приходило, что этот сумасшедший

парень способен на такую наглость.

— И что будет, если ты увидишь его? — спросил Кидзаэмон.

— Я молод и постигаю боевое искусство. Заветная цель моей жизни — получить урок от создателя стиля Ягю.

— Почему не сказал сразу?

— Сэкисюсай никого не принимает и не дает уроков заезжим ученикам.

— Верно.

— Мне остается бросить ему вызов. Понимаю, он, скорее всего, не захочет нарушить свое уединение. В таком случае я вызову на бой весь замок.

— На бой? — в один голос воскликнули четверо самураев. Кидзаэмон и Дэбути держали возмутителя спокойствия за руки.

Мусаси взглянул на небо. Раздался шум крыльев — это прилетел орел со стороны горы Касаги, которая громадиной нависала над замком. Силуэт огромной птицы, скользнув на миг, закрыл звезды. Орел опустился на крышу рисового амбара.

Для четверки служивых слово «бой» прозвучало до смешного напыщенно, но Мусаси выразил то, чего он добивался. Его не интересовало состязание по фехтованию, где демонстрируют техническое мастерство. Ему был нужен бой до победного конца, когда решается судьба противников, бой, которому воины без остатка отдают волю и умение. Это, по сути, то же сражение между двумя армиями, но с Некоторой разницей в форме. Все очень просто — один человек против одного замка. Решимость пронзала Мусаси с такой же силой, как подставки его деревянных сандалий-гэта попирали землю. Железная воля, владевшая им, сделала слово «бой» совершенно естественным в его устах.

Четверо самураев изучали лицо Мусаси, пытаясь уловить в нем проблеск здравого смысла.

Кимура принял вызов. Сбросив соломенные сандалии и подоткнув хакама, он сказал:

— Прекрасно! Больше всего на свете я люблю бой! Не могу предложить бой барабанов или удары гонга, а поединок — пожалуйста! Сода, Дэбути, подтолкните-ка его ко мне!

Кимура, первым предложивший наказать Мусаси, до сих пор сдерживался, проявляя терпение. Теперь он мог дать себе волю.

— Выходи! — крикнул он. — Давайте его сюда!

Кидзаэмон и Дэбути вытолкнули Мусаси вперед. От толчка он сделал шагов пять навстречу Кимуре, а тот, отступив на шаг, занес горизонтально меч, глубоко вздохнул и нанес стремительный удар по массивной фигуре Мусаси. Меч прочертил дугу в воздухе под какой-то странный шуршащий звук. Раздался крик, но не Мусаси, а Дзётаро, который выскочил из-за сосны. Брошенная им горсть песка и произвела странный звук.

Мусаси знал, что Кимура перед нанесением удара прикинет расстояние между ними, поэтому специально ускорил шаг, когда его вытолкнули вперед, оказавшись ближе к противнику, чем тот рассчитывал. Меч Кимуры коснулся только воздуха и песка. Оба мгновенно отскочили на три шага, замерли в напряженной тишине, не спуская друг с друга глаз.

— Будет на что посмотреть, — негромко промолвил Кидзаэмон.

Дэбути и Мурата, не участвовавшие в схватке, приняли оборонительные стойки. Они уже убедились в недюжинных боевых способностях Мусаси. Блестящая реакция, проявившаяся в том, как он увернулся от удара и тут же занял боевую позицию, свидетельствовала, что Мусаси не уступает Кимуре.

Кимура держал меч чуть ниже груди. Он не двигался. Мусаси тоже замер, сжимая эфес и выдвинув вперед плечо и высоко подняв локоть. На темном лице глаза его походили на два белых полированных камня. Некоторое время шла борьба воли, но прежде чем один из них пошевелился, темнота, окружавшая Кимуру, вздрогнув, замерла. Вскоре все заметили, что он дышит чаще и надсаднее, чем Мусаси. Дэбути исторг негромкий рык. Теперь он знал, что мелкая стычка вот-вот обратится в катастрофу. Ему было ясно, что Кидзаэмон и Мурата чувствуют это не хуже его. Выйти из положения было трудно. Если не произойдет что-то необычайное, то исход боя между Мусаси и Кимурой предрешен. Трое самураев ни за что не хотели совершать поступок, из-за которого их упрекнули бы в трусости, но у них не было выбора в способе предотвращения непоправимого. Лучше всего поскорее избавиться от этого странного типа, избежав ранений от его меча. Им не нужны были слова — самураи Ягю разговаривали глазами.

Все трое двинулись на Мусаси, и в тот же миг его меч рассек воздух со свистом натянутой тетивы. Громовой клич раскатился по окрестностям. Голос вырвался не из глотки Мусаси, неистово вопило его существо, словно внезапно ударили в храмовый колокол. Противники, окружившие Мусаси со всех сторон, отозвались клокочущим шипением.

Мусаси ощутил мощный прилив сил. Кровь готова была брызнуть из каждой его поры, но голова была холодной, как лед. Может быть, это огненный лотос, о котором говорили буддисты? Соединение абсолютного жара с абсолютным холодом, слияние пламени и воды?

Песок больше не летел из-за сосны. Дзётаро исчез. С горы Касаги налетали порывы ветра. Матово поблескивали клинки мечей, крепко зажатых в руках самураев.

Четверо против одного. Мусаси не придавал этому особого значения. Он ощущал, как мускулы наливаются мощью. Говорят, что в такие минуты человек думает о смерти, но Мусаси не собирался умирать. Он, однако, не был уверен в победе.

Ветер, казалось, проникал в голову Мусаси, холодя мозг и обостряя зрение. Тело Мусаси покрылось липкой испариной, пот маслянистыми капельками выступил на лбу.

Послышался еле уловимый шорох. Меч Мусаси, подобно сверхчувствительной антенне, уловил едва заметное движение ноги человека, находившегося слева. Мусаси незаметно изменил положение меча. Противник, уловивший движение, отложил атаку. Все пятеро замерли, как изваяния.

Мусаси понимал, что промедление опасно для него. Лучше бы противники не окружали его, а выстроились в линию, тогда бы он разделался с ними по очереди. Сегодня он имел дело с искушенными бойцами. Мусаси не мог шевельнуться до тех пор, пока кто-то из соперников не сделает движения. Ему оставалось только ждать, надеясь, что кто-то из четверых допустит ошибку и подставится под удар.

Противники не очень радовались численному превосходству над Мусаси. Они знали, что стоит одному из них на мгновение потерять бдительность, как Мусаси атакует. Они понимали, что им противостоял человек совершенно исключительного склада. Даже Кидзаэмон не решался пошевелить пальцем.

«Удивительная натура!» — думал он

Все застыло: люди, земля, небо. И в этот момент тишину нарушил неожиданный звук — голос флейты, прилетевший с ветром. Услышав мелодию, Мусаси забыл все на свете — себя, врагов, жизнь и смерть. В глубине сознания всегда жила эта мелодия, именно она выманила его из убежища на горе Такатэру, отдала его в руки Такуана. Флейта Оцу, это она играла.

(книга из электронной библиотеки Вишнякова Андрея) 

Мусаси вдруг обмяк. Лицо его оставалось бесстрастным, но враги были начеку. С боевым кличем, который, казалось, вырвался из глубины тела, Кимура сделал выпад, выбрасывая меч. Мускулы Мусаси напряглись, лицо налилось кровью. Мусаси был уверен, что меч Кимуры достал его. Левый рукав был разрезан от плеча до запястья, и голая рука навела Мусаси на мысль о резаной ране. На миг самообладание покинуло его, и он выкрикнул имя бога войны. Мусаси подпрыгнул, развернулся в воздухе и увидел, как Кимура едва не упал на том месте, где он сам только что стоял.

— Мусаси! — крикнул Дэбути Магобэй.

— Ты говоришь лучше, чем дерешься! — насмешливо крикнул Мурата, бросаясь вместе с Кидзаэмоном наперерез Мусаси.

Но Мусаси, мощно оттолкнувшись от земли, взвился вверх, коснувшись нижних веток сосен. Потом он еще несколько раз подпрыгнул, словно во мраке летя по воздуху.

- Трус!

— Мусаси!

— Будь мужчиной!

Мусаси добрался до рва вокруг внутренних укреплений замка. Треснула сухая ветка, и воцарилась тишина. Ее нарушала только чарующая мелодия флейты, доносившаяся откуда-то издалека.

 

СОЛОВЬИ

 

Трудно определить, сколько дождевой воды накопилось во внутреннем рве глубиной в девять метров. Перебравшись через изгородь и соскользнув до середины склона, Мусаси бросил вниз камень. Всплеска не последовало, тогда Мусаси спрыгнул вниз. Он лежал на траве, грудь судорожно вздымалась, вскоре сердце забилось ровнее, он задышал глубже. Тело охватила приятная прохлада.

— Оцу не может быть здесь, в Коягю, — произнес Мусаси. — Мне померещилось... Но почему бы ей не оказаться здесь? Возможно, это она играет.

Предавшись воспоминаниям, Мусаси неподвижным взором смотрел в небо, среди звезд он видел глаза Оцу. Он видел ее на перевале на границе провинций Мимасака и Харима, где она призналась, что не может без него жить, что Мусаси — единственный в мире для нее. Вспомнил ее на мосту Ханада в Химэдзи, когда она сказала, что ждала его почти тысячу дней и готова ждать десять, двадцать лет, пока не состарится и не поседеет. Он вспомнил, как Оцу умоляла взять ее с собой, её обещания вынести любые превратности судьбы.

Его бегство от Оцу было предательством. Как теперь она должна ненавидеть его! Она, верно, кусала губы и проклинала коварство мужчин!

— Прости меня! — сорвались с его губ слова, вырезанные им в тот день на перилах моста. Из уголков глаз скатились слезинки.

— Его здесь нет! — раздался наверху голос, выведший Мусаси из забытья. Четыре смоляных факела, мелькнув среди деревьев, исчезли. Мусаси не заметили.

Мусаси раздосадовался на свои слезы.

— К чему мне женщина? — презрительно произнес он, смахивая

слезы рукой.

Резко вскочив, он уставился на черный силуэт замка Коягю.

— Они обозвали меня трусом и считают, что я не могу драться, как мужчина. Я не сдался! Я не бежал, а сделал тактическое отступление.

Прошло около часа. Мусаси медленно брел по дну рва.

— Драться с четверкой не имело смысла. Не они моя цель. Истинный бой начнется, когда я сойдусь с самим Сэкисюсаем.

Мусаси подбирал упавшие ветви и ломал их через колено на короткие палочки. Заталкивая палочки в щели между камнями, укреплявшими стенку рва, Мусаси соорудил подобие лесенки. Скоро он выбрался наверх.

Флейту он больше не слышал. На мгновение Мусаси показалось, что где-то раздался голос Дзётаро, но, вслушавшись в темноту, он ничего не уловил. Мусаси не очень беспокоился о мальчике. Дзётаро мог постоять за себя и сейчас, вероятно, был далеко отсюда. Факелы не пылали, поиски Мусаси, похоже, отложили до утра.

Желание встретить и победить Сэкисюсая вновь охватило Мусаси с неистовой силой. Всепоглощающая страсть порождалась жаждой славы и признания.

Мусаси слышал от хозяина постоялого двора, что Сэкисюсай уединился не в замке, а за его пределами. Мусаси пересек несколько рощ и низин, и ему казалось, что он уже покинул территорию замка, но, натыкаясь на стену, ров или рисовый амбар, убеждался в своем заблуждении. Мусаси блуждал всю ночь, гонимый неистовой страстью. Найти бы заветный домик в горах, ворваться в него и бросить вызов хозяину. Время шло, а он не приближался к цели. Теперь Мусаси был бы рад и привидению в образе Сэкисюсая.

На рассвете Мусаси обнаружил, что стоит перед задними воротами замка. За ними разверзалась пропасть, а гора Касаги уходила высоко в небо. Отчаявшись, Мусаси повернул на юг. Неожиданно на пологом склоне юго-восточной стороны замка он увидел подстриженную лужайку и кущу ухоженных деревьев. Путь к приюту старца предстал глазам Мусаси. Вскоре догадка Мусаси подтвердилась — он увидел крытые соломой ворота в стиле, который любил великий мастер чайной церемонии Сэн-но Рикю. За воротами зеленела бамбуковая роща, окутанная утренним туманом.

Сквозь щель в воротах Мусаси увидел петляющую по роще и поднимающуюся в гору тропинку. Она была проложена по канонам обустройства дзэнских горных обителей. Мусаси чуть было не перемахнул через забор, но вовремя удержал себя. Нечто в облике этого уголка остановило его. Вероятно, любовь, с какой была ухожена земля, или осыпавшиеся белые лепестки? Во всем отражалась утонченная натура человека, обретшего здесь уединение. Возбуждение Мусаси спало. Он вдруг подумал, как выглядит со стороны — бродяга с всклокоченными волосами, в драном кимоно.

«Не стоит спешить», — сказал себе Мусаси и вдруг почувствовал неимоверную усталость. Нужно собраться с силами перед тем, как предстать старому Ягю.

«Кто-то обязательно откроет ворота, — рассуждал Мусаси. — Время у меня есть. Если он откажется принять меня как странствующего ученика, придумаем другой способ».

Мусаси сел под навесом ворот и, привалившись к столбу, мгновенно заснул.

Звезды угасали, утренний ветерок пробегал по маргариткам. Холодная капля росы упала за ворот Мусаси и разбудила его. Было совсем светло. Сон, свежий ветер и пение соловьев прояснили голову Мусаси. Он был бодрым, словно заново родился. Он потер глаза и взглянул вверх — красный диск солнца поднимался над, горами. Мусаси вскочил. Тепло солнца пробудило в нем энергию, спрессованная в мышцах сила рвалась наружу. Потянувшись, Мусаси сказал: «Сегодня мой день!»

Почувствовав голод, он вдруг подумал о Дзётаро, который тоже наверняка хочет есть. Он обошелся с мальчиком слишком сурово прошлой ночью, но это был рассчитанный шаг, средство воспитания. Мусаси уговорил себя тем, что Дзётаро нигде не пропадет.

Мусаси вслушивался в плеск ручья, который сбегал по склону горы, нырял под забор, огибал бамбуковую рощу и выныривал с другой стороны ограды, чтобы продолжить путь по нижней части территории замка. Мусаси умылся и напился воды вместо завтрака. Вода была очень вкусной и чистой. Мусаси предположил, что именно она повлияла на выбор места для дома Сэкисюсая. Мусаси, не разбираясь в тонкостях чайной церемонии, не мог осознать, что о такой кристально прозрачной воде мечтает каждый мастер чайной церемонии.

Намочив в ручье полотенце, Мусаси тщательно протер шею и почистил ногти. Кинжалом подровнял волосы. Он хотел выглядеть поприличнее, поскольку Сэкисюсай был не только создателем стиля Ягю, но и одним из знаменитейших людей страны. Мусаси — безвестный воин — отличался от Сэкисюсая, как звездочка от луны.

Прибрав волосы и поправив ворот кимоно, Мусаси почувствовал себя готовым к встрече. Мысли были четкими. Он намеревался постучать в ворота, как обычный посетитель.

Дом стоял на некотором удалении от ворот на склоне, так что простой стук в створки вряд ли услышат. Мусаси огляделся вокруг в поисках предмета, которым можно постучать погромче. Взгляд его наткнулся на две дощечки, прикрепленные по обе стороны ворот. Они были покрыты прекрасно вырезанными иероглифами, поверх которых лежала шпаклевка из голубоватой глины, похожей на бронзовую патину Правая дощечка гласила:

Не гневайтесь, писцы,

На любовь мою к уединенью.

Слева было написано:

Здесь не увидишь воина с мечом.

Лишь молодые соловьи на лугах.

Под «писцами» подразумевались чиновники из замка, но смысл стихов был глубже. Старый хозяин закрыл ворота не только для странствующих учеников, но и для всех мирских дел, с их суетой и тщеславием. Он отринул мирские желания, и свои и чужие.

«Я молод, слишком молод! — подумал Мусаси. — Мне недоступен этот человек».

Желание постучать в ворота исчезло. Сама мысль о вторжении в мирную обитель показалась варварской. Мусаси стало стыдно за себя. Эти ворота распахнуты лишь цветам и птицам, ветру и луне. Сэкисюсай перестал быть величайшим в стране мастером меча, владельцем замка. Он вернулся к природе, презрев тщеславие мирской жизни. Преступно нарушать его покой. Что за честь и слава победить человека, для которого эти понятия утратили всякий смысл?

«Хорошо, что прочитал стихи, — произнес про себя Мусаси. — Оказался бы в дураках».

Солнце стояло высоко, соловьи замолкли. Со стороны склона раздался звук быстрых шагов. Вспугнутые птички стайкой вспорхнули в небо. Мусаси заглянул в щель ворот, чтобы посмотреть на идущего. Это была Оцу.

Значит, он слышал ее флейту! Подождать ее? Скрыться?

«Я хочу с ней поговорить, — подумал Мусаси. — Должен поговорить!»

Он совершенно растерялся, сердце сильно забилось.

Оцу сбегала по тропинке совсем близко от того места, где он стоял. Она остановилась и, обернувшись, негромко вскрикнула от удивления.

— Я думала, что он идет следом, — пробормотала она, оглядываясь По сторонам.

Оцу побежала назад, вверх по склону.

— Дзётаро! — позвала она. — Где ты?

Мусаси от растерянности прошиб пот. Он ненавидел себя за такую слабость. Он не мог выйти из укрытия в тени деревьев.

Оцу снова позвала мальчика, и на этот раз он откликнулся.

— Я здесь! А вы где? — подал голос Дзётаро из рощи.

— Сейчас же иди сюда! — ответила Оцу. — Я ведь приказала никуда не отходить.

Появился запыхавшийся Дзётаро.

— Вот вы где! — воскликнул он.

— Я ведь говорила, чтобы ни шагу от меня.

— Я шел следом, но потом увидел фазана и погнался за ним.

— Подумать только, погнался за фазаном! Забыл, что надо найти кое-кого?

— О нем я не беспокоюсь. Он не даст себя в обиду.

— Ты говорил иное вчера ночью, когда прибежал ко мне, чуть не плача.

— Я не плакал! Все случилось так внезапно, и я не знал, что делать.

— И я совсем растерялась, когда ты назвал имя своего учителя.

— Откуда вы знаете Мусаси?

— Мы жили в одной деревне. - И все?

— Конечно!

— Странно. Вы расплакались только потому, что здесь появился ваш земляк?

— Я разве плакала?

— Как вы можете помнить, что делал я, если забыли о своих поступках? Я, правда, страшно перепугался. Если против учителя выступили бы четверо обыкновенных самураев, то я не волновался бы, но ведь те были мастерами. Я услышал флейту и вспомнил, что вы в замке. Я подумал, что, может, мне удастся извиниться перед господином Ягю.

— Если ты услышал флейту, значит, ее слышал и Мусаси. Он, верно, узнал меня. — Голос Оцу звучал нежно. — Я думала о нем, когда играла.

— Не вижу никакой разницы. По звуку флейты я определил, где вы.

— И устроил сцену — ворвался в дом с воплем, что где-то идет «сражение». Господин Ягю был потрясен.

— Он хороший человек. Когда я сказал, что убил Таро, он не взбеленился, как другие.

Оцу поспешила к воротам, не желая терять времени на болтовню.

— Поговорим позже, — сказала она. — Есть дело посерьезнее. Надо найти Мусаси. Сэкисюсай даже отступил от своего правила, пожелав видеть человека, который совершил то, о чем ты рассказал.

Оцу светилась радостью, как цветок. На ярком солнце раннего лета ее щеки блестели, как наливающийся плод. Воздух, напоенный свежестью молодых листьев, наполнял ее грудь.

Мусаси пристально смотрел на нее из-за деревьев, любуясь ее жизнерадостным видом. Это была новая Оцу, совсем не похожая на девушку которая одиноко сидела на веранде храма Сипподзи и отсутствующим взором смотрела на мир. У той Оцу не было человека, которого она любила. Вернее, ее ощущение любви было расплывчатым и неясным, ей некому было отдать свои чувства. Она росла чувствительным ребенком, глубоко переживавшим сиротство.

Знакомство с Мусаси, восхищение им породили любовь, которая жила теперь в ее сердце, наполняя ее существование новым смыслом. Год странствий, проведенный ею в поисках Мусаси, закалил ее дух и тело, научил смотреть в лицо любым превратностям судьбы.

Мусаси, мгновенно оценив ее жизненную стойкость и красоту, захотел увести ее куда-нибудь далеко-далеко, где они остались бы наедине, и рассказать ей все: как он тосковал по ней, как он жаждал ее. Хотел показать Оцу, что в его стальном сердце таилась слабость, взять назад слова, вырезанные им на перилах моста Ханада. В уединении он показал бы ей, каким нежным может быть. Сказал бы, что любит ее так же, как и она. Обнять ее, прижаться щекой к ее лицу, пролить слезы, которые подступали у него к глазам. Сейчас он ощущал себя достаточно сильным для того, чтобы признать это чувство. Он вспомнил, что говорила ему Оцу, как отвратительно и жестоко он отверг ее простодушные знаки любви.

Мусаси презирал себя, но что-то мешало ему отдаться чувству, нашептывая ему, что это было бы ошибкой. В нем жили два человека — один рвался к Оцу, другой предупреждал не делать глупости. Мусаси не знал, в котором из двоих заключалась его подлинная сущность. Терзаемый нерешительностью, Мусаси видел перед собой два пути — путь света и путь тьмы.

Не подозревая о присутствии Мусаси, Оцу вышла за ворота и сделала несколько шагов. Оглянувшись, чтобы позвать Дзётаро, она увидела, как мальчик подобрал что-то с земли.

— Дзётаро, ты опять отвлекаешься? Не отставай!

— Подождите! — взволнованно откликнулся мальчик. — Взгляните!

— Ну и что? Старая грязная тряпка.

— Это платок Мусаси.

— Мусаси?! — воскликнула Оцу, подбегая к Дзётаро.

— Да, — подтвердил Дзётаро, развернув платок. — Я хорошо помню его, нам дали в доме вдовы в Наре, где мы останавливались. Видите кленовый лист и иероглиф «Лин». Это название пельменной.

— Думаешь, Мусаси был здесь? — воскликнула Оцу, тревожно озираясь.

Дзётаро поднялся на цыпочки, почти что сравнявшись ростом с девушкой, и заорал что было мочи:

— Учитель!

В роще зашуршала листва. Оцу, вскрикнув, резко обернулась и бросилась к деревьям. Мальчик помчался за ней.

— Куда вы? — кричал он.

— Мусаси только что убежал.

— В какую сторону?

— Вон туда!

— Я его не вижу.

— Вон там, за деревьями!

Оцу заметила мелькнувшую фигуру Мусаси, но вспыхнувшая радость тут же сменилась тревогой, потому что он стремительно удалялся. Со всех ног она бросилась за ним. Дзётаро несся по пятам, хотя и не очень верил, что Оцу действительно видела его учителя.

— Вы ошиблись! — кричал он. — Это был кто-то другой. Зачем Мусаси убегать от нас?

— Смотри! - Где?

— Вон там!

Оцу набрала в легкие побольше воздуха и крикнула:

— Му-са-си!

Едва крик сорвался с ее губ, как она споткнулась и упала. Дзётаро бросился поднимать ее.

— Почему ты его не зовешь? — упрекала Оцу мальчика. — Кричи, зови его!

Дзётаро, не исполнив ее просьбы, застыл на месте, уставившись на лицо Оцу. Это лицо он уже видел — глаза с красными прожилками, брови-ниточки, восковой нос и подбородок. Та самая маска! Маска безумной женщины, которую отдала ему вдова в Наре. От маски театра Но лицо Оцу отличалось только тем, что у девушки не было зловещего изгиба в уголке рта. Мальчик отдернул руку и в страхе отшатнулся.

Оцу не унималась.

— Нельзя медлить! Он уйдет и никогда не вернется! Зови его! Приведи сюда!

Дзётаро внутренне сопротивлялся, но вид Оцу говорил ему, что спорить с нею невозможно. Они снова побежали, мальчик громко звал Мусаси.

За рощей поднимался небольшой холм, у подножия которого пролегала дорога из Цукигасэ в Иге.

— Мусаси вон там! — закричал Дзётаро.

Выбежав на дорогу, мальчик увидел удалявшуюся фигуру учителя, который был слишком далеко, чтобы слышать их крики.

Оцу и Дзётаро бежали из последних сил. Они уже охрипли от крика. Голоса эхом перекатывались по полям. На краю долины они потеряли из виду Мусаси, который нырнул в густой подлесок у подножия горы.

Оцу и Дзётаро остановились, как заблудившиеся дети. Над ними проплывали безмятежные белые облака, бормотание ручья подчеркивало их одиночество.

— Он сошел с ума, Мусаси безумец! Почему он бросил меня? — воскликнул Дзётаро, топнув ногой.

Оцу прислонилась к старому каштану и дала волю слезам. Ее безграничная любовь, ради которой она пожертвовала бы всем на свете, не удержала Мусаси. Оцу была озадачена, огорчена и рассержена. Она нала цель его жизни и понимала, почему Мусаси избегает ее. Знала с того памятного дня на мосту Ханада. Оцу, однако, недоумевала, почему он смотрит на нее, как на преграду к заветной цели. Почему своим присутствием она могла повредить его целеустремленности?

Может быть, это лишь предлог? Вдруг он вовсе не любит ее? Тогда его поведение объяснимо. И все же, все же... Оцу поняла характер Мусаси, когда он висел на дереве в Сипподзи. Такой человек не может лгать женщине. Будь она безразлична ему, он без обиняков сказал бы ей, но на мосту Ханада он признался, что очень любит ее. Она с горечью вспомнила те слова Мусаси.

Сиротство научило Оцу настороженному отношению к людям, но, раз поверив человеку, она доверяла ему беззаветно. Она чувствовала, что только ради Мусаси стоит жить, лишь на него можно положиться. Предательство Матахати преподало ей суровый урок, приучив осмотрительно относиться к мужчинам. Но Мусаси — это не Матахати. Оцу твердо решила, что посвятит себя одному Мусаси, чего бы это ни стоило, что она никогда не раскается в своем выборе.

Но почему он не сказал ни слова? Недоговоренность угнетала Оцу. Листья каштана вздрагивали, словно старое дерево сочувствовало девушке.

Чем больше сердилась Оцу, тем сильнее была ее любовь к Мусаси. Она не знала, предначертана ли любовь судьбой, но истерзанная душа говорила, что без Мусаси жизнь ее лишена смысла.

Дзётаро, взглянув на дорогу, пробормотал:

— Монах какой-то бредет.

Оцу не обратила внимания на его слова.

К полудню небо стало прозрачно-синим. Спускавшийся по склону монах казался небожителем, сошедшим с облака. Монах приблизился к каштану и увидел Оцу.

— Что случилось? — воскликнул он. Оцу узнала голос.

— Такуан! — закричала она, в изумлении раскрыв опухшие от слез глаза. Такуан Сохо явился как спаситель. Оцу казалось, что она грезит наяву.

Девушка была удивлена появлением Такуана, но встреча с Оцу подтвердила монаху одно из его предположений. В его появлении не было ничего чудесного или случайного.

Дружеские отношения не один год связывали Такуана с домом Ягю. Их знакомство началось в ту пору, когда он был молодым монахом в обители Сангэнъин храма Дайтокудзи и в его обязанности входила уборка кухни и приготовление бобовой пасты для супа мисо.

В те времена Сангэнъин был известен, как «Северный придел» Дайтокудзи, где собирались «необыкновенные» самураи, самураи, которые имели склонность к философским размышлениям о смысле жизни и смерти, увлекались познанием духовного, равно как и овладением техникой боевых искусств. Самураев оказалось больше, чем монахов школы Дзэн, поэтому храм обрел славу рассадника мятежных идей. Среди самураев, часто посещавших Сангэнъин, были Судзуки Ихаку, брат Коидзуми, князя Исэ, Ягю Городзаэмон — наследник дома Ягю, брат Мунэнори. Мунэнори и Такуан быстро сошлись и с той поры оставались друзьями. Такуан не раз гостил в замке Коягю, знал и глубоко уважал Сэкисюсая. Тот полюбил молодого монаха, подававшего большие надежды на будущее.

Недавно Такуан побывал в Нансодзи в провинции Идзуми, откуда он послал письмо в Коягю, справляясь о здоровье Сэкисюсая и Мунэнори. В ответ он получил длинное послание от Сэкисюсая, в котором, в частности, говорилось:

«Последнее время счастье улыбается мне. Мунэнори получил пост при дворе Токугавы в Эдо. Внук, оставив службу у Като, князя Хиго, занялся постижением знаний и достиг заметных успехов. Ко мне на службу поступила прекрасная молодая девушка, которая не только хорошо играет на флейте, мы беседуем, занимаемся чайной церемонией, икэбаной, сочиняем стихи. Она — утешение моей старости, цветок, распустившийся в холодной и заброшенной старой хижине. Она говорила, что жила в Мимасаке, недалеко от твоих родных мест, что воспитывалась в храме Сипподзи. Полагаю, вы знаете друг друга. Какое наслаждение пить сакэ вечером под нежные звуки флейты! Сейчас ты ' поблизости от Коягю, поэтому приглашаю посетить нас и разделить мою радость».

Такуан и так бы принял приглашение, но его желание побывать в Коягю возросло, когда он узнал в описываемой девушке Оцу.

Монах, Оцу и Дзётаро направились к домику Сэкисюсая. Оцу, не таясь, отвечала на вопросы Такуана. Рассказала о своей жизни с тех пор, как они виделись в последний раз в Химэдзи, о событиях того утра, о своих чувствах к Мусаси. Такуан сочувственно кивал, слушая ее грустное повествование.

— По-моему, женщина способна выбрать жизненный путь, невозможный для мужчины. Ты, как я понял, ждешь от меня совета, как жить дальше, — сказал он, когда девушка замолкла.

- Нет!

— Тогда...

— Я решила, что мне делать, — ответила она, замедлив шаг. Такуан внимательно посмотрел на потупившуюся Оцу. Она была в глубоком отчаянии, и все же Такуан уловил решимость в ее голосе, что заставило его взглянуть на все с новой стороны.

— Если бы я сомневалась в своих силах, то давно бы все бросила. Никогда бы не ушла из Сипподзи, — сказала Оцу. — Я обязательно встречу Мусаси. Вопрос лишь в том, не наврежу ли я ему, не приношу ли я ему несчастье своим существованием. Если я обременяю Мусаси, то придется исправить положение.

— Каким образом? — настороженно спросил Такуан.

-- Не могу сказать.

— Не делай опрометчивых шагов, Оцу!

— В каком смысле?

— Бог смерти поглядывает на тебя в этот яркий солнечный день.

— Я... я не понимаю твоих намеков.

— Ты и не поймешь, потому что обратилась мыслями к богу смерти. Глупо умирать, Оцу, особенно из-за такого пустяка, как безответная любовь, — засмеялся Такуан.

Оцу рассердилась. Все равно что с воздухом разговаривать, ведь Такуан никогда не любил. Ему не понять ее чувств. Объяснять Такуану ее переживания так же бессмысленно, как втолковывать учение Дзэн безумцу- Дзэн, однако, содержит истину, другой вопрос, что она не каждому доступна. Есть и люди, готовые умереть за любовь независимо от того, понимает ее Такуан или нет. Любовь, во всяком случае для женщины, намного важнее заумных коанов дзэнских монахов. Человеку, одержимому любовью, которая заставляет выбирать между жизнью и смертью, не имеет смысла задавать вопрос о том, как звучит хлопок одной ладонью. Прикусив губу, Оцу поклялась не говорить на эту тему.

— Тебе следовало родиться мужчиной, Оцу. Мужчина с твоей силой воли непременно совершил бы что-то значительное на благо страны, — серьезно произнес Такуан.

— По-твоему, такая женщина, как я, не имеет права на существование? Моя жизнь может повредить Мусаси?

— Не передергивай мои слова. Я говорю не о том. Он убежал, как бы ты его ни любила. Боюсь, ты никогда его не поймаешь.

— Это не каприз. Я не могу иначе. Я люблю Мусаси.

— Давно не видел тебя. Сейчас ты поступаешь, как обычная женщина.

— Ты слишком проницательный! Хватит об этом. Образцовому монаху никогда не понять чувств женщины.

— Не знаю, что тебе ответить. Ты права в одном — женщины ставят меня в тупик.

Оцу отвернулась от Такуана.

— Пошли, Дзётаро! — позвала Оцу мальчика.

Такуан смотрел, как они свернули на боковую тропинку. Монах, грустно приподняв брови, подумал, что ему здесь делать уже нечего.

— И не хочешь попрощаться с Сэкисюсаем, покидая его навсегда? — крикнул он девушке.

— Я мысленно попрощаюсь с ним. Он знает, что я не намеревалась долго гостить у него.

— Не пожалеешь?

— О чем?

— Хорошо жить в горах Мимасаки, но и здесь неплохо. Тишина и покой, никаких житейских забот. А там — мирская суета с ее бедами и трудностями. Не разумнее ли пожить спокойно среди гор и ручьев подобно соловьям, которые поют вокруг?

— Ха-ха! Спасибо, Такуан!

Он вздохнул. Монах был бессилен перед волевой женщиной, шей до конца пройти избранный путь.

— Можешь смеяться надо мной, Оцу, но ты ступила на дорогу тьмы;

— Тьмы?

— Ты воспитана в храме, Оцу, и должна знать, что путь тьмы и страстей завершается отчаянием и горем, от которых нет спасения.

— Путь света заказан мне от рождения.

— Но он ведь есть! Путь света существует!

Такуан вложил в эти слова всю силу веры. Подойдя к Оцу, он взял ее за руку. Как он хотел, чтобы девушка поверила ему!

— Хочешь, я поговорю с Сэкисюсаем? О твоей жизни, о счастье? Здесь, в Коягю, ты найдешь хорошего мужа, у вас появятся дети, и будешь жить, как все женщины. Ты принесешь счастье этому селению, оно принесет удачу тебе.

— Понимаю твое стремление помочь, но...

— Умоляю, послушай, меня! — Такуан потянул Оцу за руку и, обращаясь к Дзётаро, сказал: — Пойдем с нами, мальчик.

Дзётаро решительно тряхнул головой.

— Я пойду за своим учителем.

— Хорошо, поступай как знаешь, но хотя бы попрощайся с Сэкисюсаем.

— Ой, забыл! — воскликнул Дзётаро. — Маску забыл. Надо ее забрать. Мальчик помчался, не ломая голову над путями света и тьмы. Оцу задумчиво стояла на развилке дорог. Такуан отвлекся от дум и

снова стал старым другом, которого она знала прежде. Он предупредил о трудностях, поджидавших ее в выбранной ею жизни, пытался убедить в том, что счастье можно обрести иным путем. Оцу осталась верной своему выбору.

Вскоре прибежал Дзётаро с маской на лице. Такуан окаменел, невольно почувствовав в маске будущий облик Оцу, который она обретет в результате долгого и мучительного путешествия по пути тьмы.

— Пойду! — сказала Оцу.

Дзётаро, уцепившись за ее рукав, поддакнул:

— Пошли! Нам пора!

Такуан поднял глаза к белым облакам, досадуя на свое бессилие.

— Я сделал все, что мог, — сказал он. — Сам Будда отчаялся спасти женщину.

— Прощай, Такуан, — вымолвила Оцу. — Я низко кланяюсь Сэкисюсаю. Пожалуйста, поблагодари его и попрощайся от моего имени.

— Теперь и я начинаю подозревать, что монахи — безумцы. На каждом шагу им попадаются только люди, по собственной воле устремляющиеся в ад. — Воздетые к небу руки Такуана бессильно упали. Трагическим тоном он добавил: — Оцу, если тебя начнут одолевать шесть зол, произнеси мое имя. Вспомни меня и произнеси мое имя. Все, что я могу сказать сейчас, — береги себя, и пусть твоя дорога будет, по возможности, долгой.

 

назад

Эйдзи Ёсикава "Десять меченосцев"

вперёд

 Общество изучения Ки - Москва , основатель - Мастер Коити Тохэй (10-й дан Айкидо)

Син Син Тойцу сайт http://ki-moscow.narod.ru объединения души и тела

Ки Айкидо,  Ки Класс - тренировки, обучение, занятия в Москве

ДЗЕН, ДАО

БОЕВЫЕ  ИСКУССТВА

ФИЛОСОФИЯ, РЕЛИГИЯ

ЭЗОТЕРИКА

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ЗДОРОВЬЕ, ПСИХОЛОГИЯ

Rambler's Top100

HotLog

 

 

Hosted by uCoz